Книга Наследие графского рода, страница 171 – Таисия Тишь

Вечером, когда Павла уложили и Лидия задремала после горчичников, Мари вышла к столу. Села, пододвинула к себе коптилку. Достала из-под лавки папку, ту самую, с рисунками.

Юра сидел рядом, чинил упряжь при свете, искоса поглядывал. Мари перебирала листы — старые, довоенные, и новые, деревенские. Задержалась на одном. Долго смотрела, потом протянула ему.

— Это я вчера, — сказала негромко. — Пока Лида спала.

Юра взял лист, поднёс ближе к огню.

Телега у забора. В ней двое мужчин с тюками: один высокий, в шинели поверх фуфайки, другой чуть пониже, в будёновке, но узнаваемый — Володя. А на облучке, смешно задрав голову, сидела коза. Та самая, с рыжим пятном. Фрося.

Он смотрел и молчал. Рисунок был быстрый, угольный, но живой: он почти слышал скрип телеги, фырканье козы, голоса. У Павла в альбоме тоже был рисунок: мама, я и коза. Только там коза была другая. Марфа, старая, которую осенью пустили на мясо.

— Даже не знаю, — сказала Мари, глядя куда-то в сторону, на тени от коптилки, — почему рука стала рисовать именно то, как вы с рынка с Фросей приехали.

Юра поднял глаза. Она не смотрела на него, разглядывала свои пальцы, теребила край платка. Но он понял. Так же, как понял тогда Павла и его рисунок.

— Художники, — сказал он осторожно, — они вообще... козлиную натуру любят. Говорят, благодарная тема.

Мари фыркнула, коротко, неожиданно для себя самой. Потом прикрыла рот ладонью, но глаза уже смеялись, хоть и сдержанно, по-зимнему.

— Козлиную натуру, — повторила она. — Скажете тоже.

— А что? — Юра пожал плечом, пряча улыбку. — Сидит, не шевелится, рогами не бодается. Модель идеальная. Правда, жуёт всё время и всё подряд.

Она покачала головой, улыбаясь уже открыто, но рисунок забрала бережно, посмотрела на него ещё раз, прежде чем спрятать в папку.

Улыбка погасла быстро. Мари вздохнула, глянула в сторону печи, откуда всё ещё доносился тяжёлый, с хрипами, Лидин сон.

— С ней совсем плохо, — тихо сказала она. — Я таких кашлей не слышала. Даже когда Павел болел два года назад, то не так.

Юра отложил упряжь.

— Завтра ещё к Михалычу зайду, — сказал он. — Надо тепло на две комнаты развести. Он по стройке, по дереву специалист. Может, подскажет, как с этим одному управиться.

Мари кивнула.

— Спасибо, — сказала просто.

Юра помолчал, потом добавил:

— Я Володе написал. Пусть в Петрограде узнает, у своих врачей. Может, и приехать кому можно будет.

Мари подняла на него глаза. В них была усталость, благодарность и ещё что-то, доверие, кажется.

— С ним легче, — сказала она. — С Володей.

— Без него бы я вас не нашёл, — поправил Юра.

Она посмотрела на него долго, потом опустила глаза. За окном завывал ветер. В избе было тихо, только потрескивала печь да дышал во сне Павел. И это было почти счастье. Почти.

На следующее утро Юра вернулся в столярку. Салазки вышли на славу, лёгкие, крепкие, полозья он натёр салом, чтобы лучше скользили. Павел, когда увидел их, сначала замер, потом подбежал, погладил дерево, заглянул в глаза:

— Это мне?

— Тебе.

Мальчик прижал салазки к себе, уткнулся лицом в дерево и долго стоял так, не двигаясь. Юра отвернулся, зачем-то принялся перекладывать инструмент.

Вечером он сидел на завалинке. Курил Юра редко, только когда совсем невмоготу. Мари вышла, села рядом. Молчали.