Книга Наследие графского рода, страница 153 – Таисия Тишь

Сергей видел, как Петер расслабляется. Как уходит из глаз настороженность, сменяясь глухим, мужским пониманием: этот знает. Этот был там. С этим можно.

— А после войны... — Петер запнулся, посмотрел в кружку. — Ты как?

Сергей понял вопрос. Не про жизнь — про сны.

— Плохо, — сказал он честно. — Всё снится. Иногда просыпаюсь и не пойму, где я. Здесь или там. Рука сама под подушку лезет, а там пусто. Нет нагана.

Петер кивнул, словно услышал подтверждение чему-то своему.

— У меня тоже. Лиза, жена, говорит: ты по ночам командуешь. Кричишь: «Ложись!», «Целься!»... Я сначала не верил, а потом сам себя услышал. — Он горько усмехнулся. — Дети уже привыкли. Маленький Юхан спрашивает: «Папа, а ты на войне был страшный?» А я и не знаю, что ответить.

Он помолчал, глядя на огонь в камине. Потом сказал тише, почти себе:

— А она меня разглядела. Лиза. За шрамами, за хромотой, за тем, что я по ночам ору... удивляюсь до сих пор.

Сергей посмотрел на него с новым, тёплым пониманием.

— Повезло, Петер.

— Повезло, — согласился тот. — Потому и держусь. Ради этого.

Сергей подождал, пока Лиза ушла на кухню, и, помешивая медовуху, сказал как бы невзначай:

— Война всех перетасовала и разбросала. Теперь вот ищешь кого, как иголку в стоге.

Петер хмыкнул в кружку, не поднимая глаз:

— Это ты верно сказал. Перетасовала...

Сергей почувствовал, что мужчина думает о своём, о наболевшем.

— Ты даже не представляешь, как ты прав, Петер. — Он понизил голос. — Перетасовала! Я бы и сам не поверил в такие дела, если б не знал одного офицера. Он мне спину на фронте прикрывал. И мать мою, старуху, вывезти помог, когда немцы к Петрограду подходили. Мне теперь тасовать некого, кроме матушки... А он...

Петер поднял глаза. В них мелькнуло что-то, не праздное любопытство, а то особое, фронтовое внимание, когда один солдат слушает другого.

— Серж, — сказал он негромко. — Ты мужик хороший, по глазам вижу. Мы, фронтовые, людей насквозь видим. — Он посмотрел в сторону двери, за которой скрылась Лиза, и лицо его неузнаваемо изменилось — стало мягким, почти уязвимым. — Семья... она как награда. Какие твои годы, Серж, ещё обретёшь.

Сергей покачал головой. Долго молчал, глядя в кружку. Потом поднял глаза на Петера, и в них была такая глухая, выжженная тоска, что Петеру стало не по себе.

— Не знаю, Петер, не знаю... Я бы, может, и готов был пройти то, что Юра прошёл, да только он свою семью потерял... — Сергей сглотнул. — А моя там, откуда не возвращаются.

Петер не спросил. Не полез. Только кивнул по-мужски, по-фронтовому, и молча налил ему ещё медовухи.

А потом имя, только что сказанное, вдруг ударило его под дых. Юра. Он не думал, что это может быть тот самый Юра, слишком невероятно, слишком жестоко было бы судьбе свести их вот так, через чужого человека в лесной таверне. Но имя застряло в груди занозой.

— И как его... перетасовало? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не вышло — хрипотца стала гуще.

Сергей глотнул медовухи, собираясь с мыслями. Он не знал, кто перед ним на самом деле. Но что-то в лице этого лесного хозяина заставляло говорить правду.

— Он весь фронт пытался найти свою Мари, — сказал Сергей глухо. — Каюсь, поначалу я над ним смеялся. Говорил: кто не пьёт и брезгует походными девками, тот в разведке сдаст, от тоски своей же, и побежит к немцам. Ох, мы тогда сцепились... Он знатно мне вмазал, а я его чуть не закопал... совсем. Представляешь? Еле растащили. И это когда немцы рядом.