Книга Наследие графского рода, страница 151 – Таисия Тишь

— Юр, зачем?

— Потому что сегодня двенадцатое. Я никогда не забывал.

Он привёл её в лавку канцелярских товаров. Когда Мари увидела на полке холсты и коробки с масляными красками, она замерла. Та самая маска усталости на секунду треснула.

— Выбирай, — сказал он. И каким-то ребяческим тоном добавил: — Я здесь не помощник, ты лучше знаешь. Я рисую только «палка-палка-огуречик»...

Мари тихо рассмеялась, искренне и светло. Юра смотрел на неё, и ему казалось, что он снова видит ту девочку, с которой они бегали по саду в Песчаном переулке.

Она выбирала долго. Юра смотрел на неё и чувствовал болезненный укол под рёбрами. Он не был в том доме за Нарвской, но отчётливо вспомнил опись имущества: «Студия в мансарде, зенитный фонарь...» Александр создал для неё целый имперский алтарь, зная масштаб её дара лучше, чем Юра. И это знание жгло изнутри. Александр хотел владеть этим талантом, воздвигнув ему замок. Мари же хотела просто дышать.

— Юра... спасибо, — прошептала она, прижимая к груди коробку.

Вечером, когда Павел уснул, Мари разложила краски на столе. Запахло льняным маслом — запахом другой жизни.

— Володя писал про тот дом... — негромко начал Юра. — Там в мансарде окно в полнеба. И целая галерея внизу.

Он помолчал, разглядывая свои натруженные руки в ссадинах.

— Я не могу предложить тебе галерею, Мари. Только эту коробку с красками.

Мари замерла с кистью. Она посмотрела на него, и в её взгляде не было стены, только тихая мудрость.

— Там мне не захочется рисовать, Юр. Там стены давят чужой волей. А здесь пахнет хлебом и сеном. Здесь хорошо. Только света маловато. — Она слабо улыбнулась. — Ничего. Холод я переживу.

Юра хмыкнул, чувствуя, как внутри наконец расправляется какая-то тугая пружина.

— А помнишь, как ты нас с Володькой поучала? Мол, промчись вдоль пастбища и узнаешь, как навоз пахнет. Мы ещё хотели тебе духи такие заказать — «A’la навоз».

Мари негромко, чтобы не разбудить сына, рассмеялась.

— Помню... Володька тогда ещё бровями так смешно дёргал. Ты сказал, что мухи на балу будут не к месту.

— Ну, я и сейчас так считаю, — Юра тоже улыбнулся. — Но ты тогда сказала, что для тебя это запах деревни и ты её любишь. Выходит, напророчила себе?

— Выходит, так. Не такой уж он и плохой, этот запах. Если рядом свои люди.

Они посмеялись легко, и эта старая шутка окончательно выветрила из избы тяжёлую тень Александра. Юра отошёл к окну. За стеклом была тьма, но здесь, в круге света от лампы, всё было правильно.

На следующее утро, пока Мари ещё спала, Юра молча залез на табурет. Он перевесил керосинку под самый потолок и соорудил из куска жести широкий отражатель, чтобы направить весь свет вниз, на её стол.

Он не мог дать ей галерею. Но он мог дать ей свет. И он стоял на страже этого света. Это было единственное, что он мог делать безупречно.

Карельский перешеек встретил Сергея глухим, непролазным безмолвием. Здесь зима была не городской непогодой, а древним, равнодушным божеством. Снег лежал такой глубины, что подводы двигались словно по туннелям, а сосны, отяжелевшие от инея, казались застывшими великанами.

Сергей добрался до места к исходу четвёртого дня. Ночевал в промёрзших почтовых станциях, ел пресную кашу и всё время чувствовал, как за его спиной сжимается пространство. Он искал человека, который предпочёл умереть для всех, чтобы выжить для самого себя.