Книга Наследие графского рода, страница 144 – Таисия Тишь

— Алексей уже телеграфировал. Значит, это правда он.

— Надо убедиться воочию, — покачал головой Сергей. — И не подставить никого, поэтому и еду сам. Всё сделаю аккуратно.

Он коротко глянул на Володю, потом его взгляд задержался на их руках, всё ещё лежащих рядом на столе, и на бирюзовой птице на груди Оли.

— Красивая брошь. Хрупкая. Смотрите не раздавите, когда будете обниматься, снимите сначала.

Он озорно подмигнул, развернулся и вышел, оставив их, уже не увидев, как густой румянец подсветил Олины щёки. Володя не дал ей шанса убрать руку от смущения и незнания, куда себя деть, — он лишь слегка сжал её пальцы. После этого руку отнимать уже не захотелось. Ольга невольно улыбнулась снова, но это была хорошая, тёплая улыбка. Ей стало спокойно: Володя рядом излучал уверенность и что-то ещё, что она пока не могла точно определить, но это «что-то» заставляло её улыбаться вопреки всему.

* * *

Суббота встретила их колючей метелью. Подъезд старого дома на Моховой дышал холодом колодца. На третьем этаже Оля замерла перед тяжёлой дубовой дверью. Володя почувствовал, как её рука в его ладони стала ледяной.

— Готова? — тихо спросил он, сжимая её пальцы чуть крепче.

Она кивнула, собираясь с духом. Дверь открыла женщина в строгом чёрном платье. Её лицо казалось застывшей маской скорби.

— Пришла, — сухо произнесла мать Ольги. Её взгляд скользнул по дочери и упёрся в Володю, как в стену. — И не одна.

В квартире пахло приторно, сладким вареньем из крыжовника — запах застывшего времени.

— Мама, познакомься. — Голос Ольги звучал непривычно тонко. — Это Владимир Сергеевич. Мы работаем вместе. Владимир Сергеевич, это моя мама, Елена Дмитриевна.

— Елена Дмитриевна, — вежливо кивнул Владимир.

— Врач. — Мать произнесла это слово с нескрываемым отвращением, будто выплюнула косточку, проигнорировав приветствие. Она повернулась спиной, пропуская их в полумрак прихожей. — Проходите. Чай готов. Но не думаю, что вашему... спутнику будет здесь уютно.

Володя не стал отвечать на колкость. Он подошёл к Ольге и встал чуть позади, почти касаясь её плеча, всем своим видом показывая: она не одна. Ольга выпрямилась, чувствуя это тепло за спиной. Бирюзовая колибри на её груди поймала тусклый луч света, блеснув вызывающе ярко в этом сером доме. Она накрыла Володину руку своей. Короткий, но явный жест, который мать, обернувшись, не могла не заметить.

В гостиной время остановилось где-то в четырнадцатом году. Тяжёлые портьеры, запах нафталина и приторно-сладкого варенья. На столе был парадный кузнецовский фарфор и фотография отца в траурной рамке.

Елена Дмитриевна разливала чай молча, с пугающей методичностью. Звон серебряной ложечки о тонкий фарфор в тишине казался оглушительным.

— Ты снова похудела, — вдруг сказала она, не глядя на дочь. — Халат на тебе висит, как на вешалке. Впрочем, там, в твоей больнице, это, наверное, модно. Среди бинтов и вшей. Быть такой... бесплотной.

Ольга сжалась, привычно втягивая голову в плечи. Володя мягко перехватил инициативу, не давая паузе стать болезненной.

— Это не мода, — спокойно возразил он, принимая чашку. — Это цена за спасённые жизни. Недосып — это наш главный враг; и мне, и Оле не мешало бы выспаться. Для нас это самая большая, сладкая мечта и непозволительная роскошь — долгий сон без сновидений и экстренных вызовов.