Книга Наследие графского рода, страница 122 – Таисия Тишь

Мари смотрела на них — на сына, в чьих глазах зажглась новая, книжная мечта, и на мужчину, который, сам того не зная, только что дал ему не просто обещание, а билет в возможное будущее, где есть не только выживание, но и красота, и знания. Это было так хрупко, что больно. Она резко встала, отряхивая крошки с колен.

— Мы сейчас на телеграф пойдём, — сказала она, и её голос снова стал ровным и бесцветным, сметая тёплую пыль воспоминаний. — А потом… потом решим, как быть дальше.

Они собрались быстро. Зашли в столовую, которая встретила их кашей без масла и запахом щей, которых нельзя было купить. До пункта назначения добрались пешком и быстро, благо гостиница была совсем рядом.

Телеграф в уездном городе был подобен ране: гнойной, шумной и душной. Только сегодня рана эта знала их в лицо.

Толпа у входа была той же: замасленные полушубки, потрёпанные шляпы, усталые будёновки. Но когда Юра, пропахший дешёвым табаком и чужим отчаянием, появился на пороге с Мари и Павлом, в гуле наступила короткая, колючая пауза. Потом шёпот пополз снова, гуще, злее. «Опять эти… С бумагой… Вчерашние…» — долетело обрывками. Путь к стойке расступился не сам собой — его проложили собой взгляды, тяжёлые, как удары.

Фёдор Михайлович за стойкой уже смотрел на них. Не ожидающе — с усталым узнаванием. Его воспалённые веки приподнялись на мгновение, и в тусклых глазах мелькнуло нечто вроде сочувствия, тут же погашенного профессиональной осторожностью. Он помнил. Помнил мандат, помнил срочный звонок, помнил, как после их ухода ему пришлось отбиваться от ворчания очереди. Он не хотел повторения.

— Вам к аппарату? — спросил он, понизив голос, чтобы не будоражить зал.

— Нет, — так же тихо ответил Юра, шагнув к стойке. — Мне получить телеграмму. Должна была прийти на моё имя.

Чиновник медленно кивнул, не спросив фамилии. Он отвернулся, порылся в папке под стойкой, вытащил сложенный бланк. Передал его Юре через стойку быстрым, скрытным движением, словно передавал контрабанду. Его глаза при этом метнулись к толпе — проверяя, не заметили ли.

— Вот. Только недавно пришла.

Юра развернул бумагу. Его лицо не дрогнуло, но пальцы, державшие телеграмму, слегка побелели в суставах. Он прочитал строки молча, затем ещё раз, будто проверяя код.

«АННУ ВЕЗЕТ АЛЕКСЕЙ. ПРИБЫТИЕ ЗАВТРА ПОЛДЕНЬ ВОРОНЕЖ ГОСТИНИЦА ГУБЕРНСКАЯ КОМНАТА ПЯТЬ ЗАБРОНИРОВАНА НА ЕЕ ИМЯ.

МАТЬ СОГЛАСНА ТОЛЬКО НА ЛИЧНЫЙ РАЗГОВОР С ТОБОЙ БЕЗ ПОСРЕДНИКОВ.

БУДЬ ОСТОРОЖЕН. ОНА НАСТРОЕНА ЖЕСТКО. ПИСЬМА МАРИ ПРОЧЕСТЬ ОТКАЗАЛАСЬ НАОТРЕЗ НЕ РАЗ. СЕРГЕЙ»

«Прочесть отказалась». Два слова, оборвавшие последнюю тихую надежду где-то внутри. Это была не слепота. Это был выбор. И теперь она ехала не договариваться, а диктовать условия. Холодная ярость, знакомая по окопам, медленно поднялась от желудка к горлу. Он кивнул телеграфисту, даже не поблагодарив его, и вышел, протискиваясь сквозь толпу. Воздух на улице, пахнувший конским навозом и пылью, оказался не легче.

Мари и Павел ждали его у глухой стены, в тени. Павел, увидев его, сделал шаг вперёд, но Мари рукой, лёгкой как перо и твёрдой как сталь, удержала его за плечо. В её взгляде читался всё тот же вопрос: «Ну?»

— Алексей её везёт. Завтра в Воронеже. Хочет говорить непосредственно со мной.

«И что? — пронеслось у неё в голове с ледяной яростью. — Не хочет видеть меня с Пашкой? Боится? А я бы взглянула ей в глаза. Теперь — из принципа. Посмотрела бы, как она выдержит этот взгляд. Хотя нет… Сдержаться. Как бы мне ни хотелось расцарапать это надменное, холодное лицо за все украденные письма, за всю её спесь и молчаливое соучастие, я должна сдержаться. Чего бы это ни стоило».