Книга Золотое проклятье, страница 9 – Мэри Уэбб

Внезапно отец взорвался:

— Врун! Врун! Пастор только что заходил, справлялся, здоровы ли все, почему никого не было в церкви. Мало того что ты прогулял службу и наврал, ты еще вздумал дурачить меня!

Лицо его покраснело, потом побагровело, все жилы вздулись – не лицо, а кусок сырого мяса. Страшно смотреть! И он потянулся за хлыстом.

— Ну держись, сынок, я с тебя три шкуры спущу!

Он через кухню двинулся к Гедеону.

Но Гедеон неожиданно рванулся ему навстречу, наскочил на него и повалил на пол. Мы так и не поняли, что произошло. То ли отец слишком плотно поужинал, умаявшись целый день возиться с пчелами, то ли впал в дикое неистовство, а потом еще был оглушен ударом об пол… Как бы там ни было, с ним случился припадок. Он не двигался. Лежал плашмя на спине на красных каменных плитках и хрипло дышал, как будто храпел во сне на весь дом. Мама развязала его воскресный шейный платок, приподняла его за плечи и стала обтирать ему лицо холодной водой, да все напрасно.

Ужасный храп не прекращался, поглотив все прочие звуки: они угасли, как камышовые свечки на сквозняке. Ни тиканья часов, ни кошачьего урчания, ни шипения бекона на сковороде, ни жужжания пчелы в окне. Отцовский храп заодно поглотил, казалось, и свет, и запах от куста белых роз за окном, и всякое чувство в моем теле, и мысли, которые были у меня прежде. Всё вокруг и мы сами растворились в зловещем храпе.

— Сарн, Сарн! – вскричала мама. – Ох, Сарн, бедный ты мой, горемычный, очнись!

Она попыталась влить ему в рот глоток голландского джина, но губы не разжимались. Затем храп сменился дробным стуком зубов – слушать это было нестерпимо! – и вскоре наступила жуткая тишина, будто мир онемел. Все это время Гедеон стоял как вкопанный, помня об угрозе отца отходить его хлыстом (так он потом объяснил). Когда отец затих и дом онемел, Гедеон – хотя прежде ни один человек не умирал у него на глазах – сказал своим будничным, почти не дрогнувшим голосом:

— Он умер, мама. Пойду скажу пчелам, не то мы их потеряем.

Мы долго плакали, то есть мама и я. Потом вытерли слезы – не могли больше плакать, и к нам понемногу стали возвращаться разные мелкие звуки: тиканье часов, шорох упавшей головешки в очаге и дыхание спящей кошки.

Когда Гедеон вернулся в дом, мы втроем перетащили отца на матрац и завернули в чистую простыню. Багровый румянец сошел с его лица, и он лежал совсем как живой: красивый и статный.

Гедеон запер ворота и пошел взглянуть на скотину.

— Ложись спать, мама, – сказал он. – Кругом все тихо, скотина в хлеву. Я обошел все роевни, рассказал пчелам, что случилось, – что теперь я их хозяин. По-моему, они довольны.

В те дни у семьи покойного до самых похорон не было времени предаваться скорби. Столько дел и хлопот – знай успевай поворачиваться! Для начала всем нужно ведь одеться в траур, а траур нужно из чего-то сшить. Хорошо, если незадолго до беды в доме побывал ткач, а если нет, тогда надо самим спешно соткать полотно и окрасить его в черный цвет. Мы давненько не звали к себе ткача, и полотна у нас оставалось совсем ничего. Мама велела Гедеону съездить за старым ткачом, который жил в Лаллингфорде, возле гор, и ходил по домам работать поденно или понедельно. Гедеон оседлал Бендиго, отцовского коня, и взял отцовский хлыст, загадочно ухмыльнувшись. Он отправился в путь, а мы с мамой принялись печь. Накормить предстояло не только ткача, но и всех женщин, которых мы собирались созвать на подмогу, чтобы сшить все необходимое для похорон. Работают соседки задаром, таков обычай, но хозяевам полагается их кормить.