Книга Золотое проклятье, страница 78 – Мэри Уэбб

Меня устраивали и скука, и безмолвие, и печаль – говорить не хотелось, на сердце было тяжело. Тот, кого я любила, лежал израненный, а я не могла быть с ним. Лежит сейчас у себя в Лаллингфорде, вздыхала я, беспомощный как дитя, и рядом никого, кроме миссис Каллард. В своем горе я забыла, что она, мать шестерых, лучше многих умеет ходить за больными и беспомощными. Влюбленным вечно кажется, будто без них никто не вернет к жизни, не согреет лаской их сердечного друга. В этом есть доля правды, и большая, быть может. Мы всё ехали и ехали по местности, которую не назовешь ни холмистой, ни плоской, в ночи, которая не была ни темной, ни ясной, с чувством, в котором не было ни радости, ни отчаяния. Мне подумалось, что мы как те души, которые должны в конце пути прибыть куда-то за пределами этого мира, в особое место, где ни ад и ни рай. Шесть наших голов, включая лошадиную, кивали в такт езде; думаю, мы все дружно спали, даже старая кляча, тащившая нашу повозку. И вдруг мельник заговорил – во сне, я уверена:

— Не выношу их. – Он кивнул на жену и детей. – Были б котятами, утопил бы в пруду. Жаль, нельзя утопить весь мир, как котят. – И умолк.

Сказал, точно прочел Символ веры, – строго, заученно. Это все, что мельник когда-либо мне сказал, и я действительно думаю, что он говорил во сне. Наконец мы прибыли к темной мельнице над беззвучной водой, черной, как траурный креп. Мельник ссадил домочадцев, отвязал пони и повез меня в Сарн. Ночь пахла мхом и водой, но иногда доносился легкий запах первоцветов. Я подумала о доме ткача, созданном словно по мановению волшебной палочки, и представила, как он лежит там на кухне возле ткацкого стана при свете камышовой свечи – на лице полосатая тень, волосы спутаны, на лбу испарина от боли.

«Если бы миссис Каллард обошлась с ним неласково, я могла бы ударить ее ребенка», – промелькнуло у меня. Но я знала, что она не из таких. Сердце у нее было доброе, хотя своего ума, как мне казалось, не было вовсе – она всегда повторяла за другими, словно вместо головы носила на плечах пустую скорлупу.

Когда мы подъехали к нашему дому, в дверях ждала мама, вся в тревоге. Она встретила меня словами, которых я ни от кого другого не слышала, да и сама ни о чем подобном не думала:

— Ты же могла погибнуть, Пру!

Она села и заплакала, поэтому я начала подшучивать над ней и спросила, нет ли чего поесть, в доказательство, что я вполне жива. Она устроила мне пир, какого я не припомню, хотя ей давно пора было спать, а не готовить мне угощение. Видимо, Гедеон поведал ей вкратце мою историю, но она желала знать все и, сколько бы я ни рассказывала, требовала еще и еще. Потом нацепила очки и стала внимательно смотреть на меня из своего большого дубового кресла. Я не знала, куда мне деваться под этим пристальным взглядом, неподвижным, как у птицы на суку, когда кто-то подкрался и следит за ней, а она затаилась и, не мигая, сама следит за чужаком зоркими карими глазами, словно предупреждает: «Не тронь – мое!» Мама смотрела словно бы сквозь меня на то, что маячило за моей спиной и мне угрожало. Возможно, ей привиделась моя судьба. Так или иначе, она почуяла что-то недоброе, враждебное мне, это точно. И тогда моя робкая мама решительно выпрямилась и твердым голосом объявила: