Книга Золотое проклятье, страница 70 – Мэри Уэбб

— Кто она? – спросил Кестер.

У него был необыкновенный голос. От звука его речей мир сам собой обновлялся и больше не вспоминал о себе прежнем. Я бы сравнила его голос с раскидистой кроной боярышника в цвету, под которой так хорошо посидеть в жаркий июньский полдень. Или с мирным огнем в очаге зимним вечером, когда Дикий Эдрик выходит из лесу, а твои окна плотно зашторены, и свечи затушены, и дверь заперта изнутри, и ты знаешь, что хозяин здесь, дома, с тобой.

«Кто она?» – спросил он. Обычный незначащий вопрос, а я разнежилась, словно цветок, на который упал луч солнца.

— Не знаете? Это сестра Сарна, они живут там, на озере. Пру Сарн, девица с заячьей губой. Очень странная, право слово. Но вы ж понимаете, будешь странной, если уродилась такой. Говорят, она вроде как ведьма.

Он ничего не сказал. Перешел к моему прилавку, собрал цветы и рассовал их по банкам, так по-мужски, так неловко – прямо хоть плачь от любви! Я все видела в окошко конторы.

— Кто бы что там ни говорил, а фигура у нее превосходная, – сказал он.

Через минуту я поняла: он знал, что я его слышу, и хотел пролить бальзам на мою рану. О, мой великодушный господин, ты воистину создан по образу Того, Кто безмерно человеколюбив и милосерден!

— Идете смотреть на травлю, мистер Вудсивс? – поинтересовалась миссис Гримбл.

— Э-э, и да и нет.

— Как это?

— Узнаете в свое время, миссис Гримбл. – И он продолжил свой путь.

А я, что сделала я? Нечто такое, чего даже во сне никогда не сделала бы ради мужчины, до того это было нескромно. Я вышла из темной конторы на дневной свет и, не таясь, увязалась за ним, как будто понятия не имела о девичьей стыдливости! Конечно, я держалась на порядочном от него расстоянии, страшась, что он обернется и заметит меня, но ни на секунду не выпускала его из виду, словно это было бы выше моих сил. Шла за ним как привязанная. И когда его зеленый сюртук внезапно исчезал за поворотом, все во мне обрывалось и я не могла успокоиться, пока он вновь не возникал перед моим взором.

Арена находилась за городом, на зеленом лугу, через который протекал ручей. И если бы в любой другой день года вам вздумалось пойти на этот зеленый луг, чтобы нарвать ландышей или незабудок или просто побродить вдоль ручья, вас сочли бы мечтательной дурочкой; зато сегодня идти на луг было не только правильно, но и желательно, потому что там собирались умертвить живое существо.

Люди на дороге не обращали на меня никакого внимания – мало ли кто там идет в простом черном платье и капоре, под которым не видно лица. Я еще издали заприметила арену, а также яркое пятно разноцветных платьев и сюртуков среди серо-бурой массы трудового люда – среди тех, кто не мог позволить себе другого выходного наряда, кроме траурного, который переходил от отца к сыну. Разглядела я и быка, вернее, некрупного белого бычка, привязанного к крюку в стене арены. Стена была полукруглая, из грубого серого камня. В желтом солнечном свете зрители напоминали пчел, облепивших соты, и эта картина вместе с голубым небом, коричневой водой и зеленью луга выглядела настолько мирно и празднично, что в голове не укладывалось, как в такой чудный день можно устроить кровопролитие. Порой я с ужасом думаю, неужели и на Голгофе стояла чудесная ясная погода, когда Богоматерь смотрела наверх, на тот крест; неужели какая-то птичка распевала тогда как ни в чем не бывало и пчелы вились над душистым клевером. Ах, боюсь, и тогда воздух был чист и прозрачен, как стекло, и солнце светило вовсю. Ибо в чаше Его собралась вся без остатка горечь мира, а много ли есть на свете вещей горше этого зрелища – звериной жестокости человека в ясный солнечный полдень, когда кругом такая благодать!