Книга Золотое проклятье, страница 42 – Мэри Уэбб

Потом видение исчезало, и я снова видела только неподвижные высокие облака, высокие живые изгороди с зарослями таволги у подножья, леса и холмы и чистое голубое небо, в котором зависли жаворонки. Как будто кто-то там в вышине спустил пичуг книзу на тонких нитях, а те на радостях так заливаются и трепыхаются, что нити того и гляди оборвутся! Певунов не заботило, кому достанется приз или кто их них поет лучше и звонче, лишь бы все пели, лишь бы у каждого было гнездо, и пища, и роса, чтобы напиться, и пространство, где хочется петь. Вот о чем я думала, пока вспахивала пятиакровое поле в Плаше на белых хозяйских волах, которые отливали желтизной на фоне мертвенно-белого инея, покрывшего землю саваном, но не сковавшего так, что нельзя было бы пахать.

Плуг оставлял позади перевернутые пласты красноватой, влажной снизу земли, и вслед за мной по свежей борозде вышагивали грачи – изголодались, бедняги! Через некоторое время ко мне выбежали из дому Джансис и ее мать: им не терпелось сообщить, что Гедеон и Джансис помолвились и теперь Бегилди рвет и мечет. Джансис, с ее розовым личиком и золотистыми кудряшками, была в тот день мила как никогда, прямо фея из сказки. Миссис Бегилди запыхалась, пока со всех ног поспевала за дочкой, и фартук ее раздувался на ветру, точно парус французского фрегата (если верить тем, кто видел моря и фрегаты).

— Но не здесь же нам говорить, на голодный живот, мы все-таки не ворóны! – сказала она. – Пойдем лучше в дом, напою тебя чаем. Сарн принес целый фунт, пей не хочу!

Должно быть, брат и вправду влюблен, подумала я про себя, если расщедрился больше чем на четвертушку. Вслух я ничего не сказала, закончила борозду и распрягла волов.

— Мы сможем болтать без помех, отец сейчас занят – опять лечит Полли, – прибавила от себя Джансис.

— А чем больна Полли?

— Легче сказать, чем не больна эта девочка! – заметила миссис Бегилди. – Сперва ее мучил коклюш, теперь еще и лишай. Вечно к ней что-то цепляется! Бегилди усадил ее в кресло и надел ей на шею связку печеного лука. Я ведро слез выплакала, клянусь, пока готовила ему этот лук!.. Не вздумай выйти за колдуна, Пру, не то на себе испытаешь пророческие слова… жаль, я сама не могу пойти в церковь и там их услышать… а сказано будто про меня: «Я каждый день умираю»^[20]. Истинная правда, если ты жена колдуна! Не лук, так что-нибудь похуже. Однажды я чуть шею себе не свернула, когда соскребала старую смазку с церковного колокола, все для нее, для Полли, – в тот раз ее надо было лечить от ветрянки, а хозяину нашему недосуг самому ходить за лекарством.

— Потерпи, мама. Выйду замуж – позабочусь тогда о тебе, – успокоила ее Джансис.

Я вздохнула. Сколько планов они все понастроили, и каждый план режет горло другому! Я отвела волов в хлев и прошла в дом. Там было тепло от огня, приятно пахло чаем, и я, грешным делом, порадовалась, что Полли такая болезненная: значит, Бегилди не скоро освободится. Мама всегда говорила, что дети мельника так часто болеют из-за дурного глаза – якобы незадолго до их рождения девица-водяница глянула из мельничного омута на их мать. Но Гедеон объяснял это иначе: просто Миллеры пекут хлеб из муки, попорченной крысами. А миссис Бегилди уверяла, что все их напасти от негодного врачевания Бегилди и напрасно родители обращаются к нему за помощью.