Онлайн книга «Золотое проклятье»
|
Гедеон так это сказал, что у меня и теперь звучит в ушах его глухой голос, и я слышу в нем тот же горестный надрыв. Словно он отдал бы все на свете, чтобы стать тем, кем ему вовеки не стать; словно душа Гедеона в тот час, вдали от Сарна и его древней силы, отчаянно рвалась из собственной скорлупы. Вы никогда не видели, как стрекоза вылезает из своей личиночной шкурки? Как она тужится, корчится, извивается – того и гляди испустит дух от усердия. Иные даже перекувыркиваются в воздухе, точно уличные акробаты, так рвутся на волю. Больно смотреть на их муки, которые схожи в чем-то с муками рожениц. Но на Гедеона смотреть было еще больнее. В очаге уютно горел огонь, отражаясь в пивной луже на каменном полу, темной, как пятно крови, а наш Гедеон все сидел и сидел, будто воды в рот набрал, – он молчал больше часа! Я знала, потому что хозяйка трактира крикнула девушке-прислужнице чаще поворачивать вертел, не то мясо не успеет прожариться к ужину, который надо подать через час. Потом снова все стихло. Я сидела напротив брата, сложив руки на коленях, и следила за его лицом в неровном свете огня. Я затаилась, как черный дрозд зимой. Казалось, на Гедеона легла могучая длань, которая толкает его пойти наперекор своей природе, перестать быть таким, каков он есть, каким сотворили его отец, и дед, и все пращуры, начиная с Тимоти, – все те, у кого была молния в крови. Передо мной возник Новый Дом в Лаллингфорде и беспокойный огонек, блуждавший в поисках места, где он мог бы найти покой и светить. Я всей душой желала добра Гедеону – пусть бы он женился на Джансис – не из мести, а по любви; не из похоти, а потому что она свет его очей, его милая, его друг сердечный. И мне бы очень хотелось, чтобы он иногда думал о маме и даже обо мне – не как о своей собаке или рабыне, которую он себе купил. После долгого молчания чей-то голос снаружи спросил: «Конец уже виден?» И другой голос ответил: «Да, все готово». Мне послышалось в этом что-то грозное, хотя я знала, что разговор был всего лишь об ужине. Гедеон заерзал и пробормотал: — Была не была, а там хоть умри. Я поняла, что мы все вступаем на темную дорогу, все мы – и Гедеон, и мама, и я, а теперь еще и Джансис. Мы вышли из трактира, оседлали наших лошадок и отправились домой, гоня волов впереди. Кругом все окаменело. Гедеон снова погрузился в молчание. Праздник остался позади. Лужи не просто подернулись коркой, а затвердели как сталь. Живые изгороди напоминали кованые ворота Нового Дома в Лаллингфорде. Мимо Сарнского озера мы ехали уже глубокой ночью. Лед продвинулся вдаль от берега, и листья кувшинок замерзли под ним. — Этот день обошелся нам дорого, – произнес Гедеон. – Надеюсь, ты хотя бы себя порадовала. Я знала, как не любил брат тратиться. Корка хлеба да глоток воды – вот весь его обед, и рыночный день не исключение, если не было особой причины. Поэтому я сказала, закрыв глаза на злобных стариков и мисс Дорабеллу: — А то нет! Спасибо тебе, братец, от души спасибо! — И ты на все согласна? — Я же поклялась! — Но то было до Джансис. — И на Джансис согласна. Хотя согласна я или нет, это ничего не меняет. — Как сказать – если ты откажешься работать… — Не откажусь. От работы я никогда не бегала. Внезапно над нашими головами, высоко в тусклом небе под бледной луной раздался заливистый пересвист невидимой ночной стаи. |