Книга Золотое проклятье, страница 15 – Мэри Уэбб

Мы встали со своих мест за столом, на котором догорали двенадцать свечей, и запели:

Из-за перевеса мужчин в хоре песня звучала низко, как пчелиный гул в липовой кроне. Джансис и Тивви пели чисто, звонко и равнодушно, словно их совсем не трогало, что бедный мертвец лежит один в сырой земле.

Потом все зашаркали, затопали и стали расходиться. Мама в дверях раздавала поминальные кексы из нежного бисквита (яиц она не пожалела) в форме гроба: каждый гробик завернут в бумагу с траурной черной окантовкой.

К этому часу уже и птицы распелись, загомонили на все лады, перекликаясь друг с дружкой. Смотрю, наши печные трубы уже опрокинулись в озеро – значит светает. В дубовой роще прокуковала кукушка, на покосе прокричал первый коростель, мал, да удал!

— Спать уже некогда, – сказал мне Гедеон. – Завтра наступило. Выйдем в сад. Расскажу тебе о своих планах.

Думала ли я, когда шла за ним в сад, где не было еще ни плодов, ни деревьев в цвету, чем обернутся для всех нас его планы!

Гедеон влез на старую яблоню, где у нас с ним было любимое местечко между сучьями. Его юное лицо среди молодой листвы никак не вязалось у меня в голове с тяжким грузом грехов. Ведь только подумать: начиная с первых дней жизни отца, когда тот кричал и бился в своей камышовой люльке, и позже, когда подростком прогуливал службу в церкви, и еще позже, когда ездил на петушиные бои и ухаживал за девицами, – все его проступки и прегрешения Гедеон взвалил на себя. И за ужасную гневливость отца теперь он тоже в ответе.

— Вот что, Пру, – начал Гедеон, – послушай, что я тебе скажу. Нам с тобой надо как-то жить дальше.

— Нам и маме?

— Ну да, маме тоже. Но она уже старая.

— Все равно она хочет жить, точно тебе говорю.

— Это не важно. Выживем мы, выживет и она. А нам с тобой надо работать, Пру.

— Я работы не боюсь, – ответила я.

— Работы впереди очень много. Хочу выжать из фермы побольше денег – как можно больше. Потом, когда придет время, мы ее продадим. Уедем в Лаллингфорд и купим там дом, и заживешь ты в богатстве, и лучшие люди будут тебе кланяться.

— Зачем мне все это – поклоны, богатство? Я о таком не мечтаю.

— Ну и зря! А я стану церковным старостой, и настоятель будет меня слушаться, и я буду решать, кого в колодки забить, кого в богадельню отправить, и буду голосовать на выборах в парламент от нашего округа. И если какая-то девка родит ребенка без мужа, ты пойдешь и отчитаешь ее.

— Я бы лучше поиграла с ребенком.

— Поиграть с ребенком всякий может. А отчитать – только важная леди. Мы купим большой красивый дом. Я пока ничего не приглядел, но время терпит. У нас будет сад и работник за садом ухаживать, и служанки в доме, и дорогая мебель, и серебро, и фарфор.

— Красивый фарфор я люблю, – призналась я. – А можно, мы купим новые чашки с блюдцами из Стаффордшира, с нарисованными человечками?

— У тебя будет все, чего пожелаешь, и в придачу еще золотой наперсток и целый шкаф платьев. Но сперва ты должна мне помочь. На это уйдет несколько лет.

— А нельзя нам остаться в Сарне, и просто купить кое-какую новую мебель и посуду, и не нанимать кучу работников и служанок?

— Нет. В Сарне слишком мало народу, разве только на поминки толпа соберется, так это бывает раз в год. Что мне раз в год? Что проку быть главным, когда никого нет кругом? «Главный среди десяти тысяч»^[12] – вот это по мне! Хочу быть главным среди десяти тысяч.