Книга Золотое проклятье, страница 112 – Мэри Уэбб

Чего нам бояться какого-то старика, ответила я, тем более если мы знаем, что все его колдовские чары – это пустые угрозы и глупые игры. Только миссис Бегилди меня не слушала и без конца повторяла: нет, он задумал недоброе, и дай-то бог молодым поскорей обвенчаться. Она как пришла, так и ушла, заламывая руки, вусмерть перепуганная, с безумными глазами, и ее седые волосы развевались от буйного ветра. Да, ветер был страшный, за последние два-три дня он настолько усилился, что взметал над гумном целые тучи мякины и мелкой соломы – не продохнуть, закашляешься. В поле мне приходилось идти совсем рядом с Гедеоном и кричать во всю мочь, иначе он меня просто не слышал. В верхушках деревьев шум стоял, как на плотине в весенний паводок, а вечерами из-за дикого воя в трубах каждый радовался своим четырем стенам и крыше над головой. Когда мы с Гедеоном сели пить чай, я забеспокоилась, не сорвет ли навершия со скирд. Он сказал: не сорвет, слишком тяжелые. Оставалось всего два дня до приезда хлеботорговца, который должен был назвать цену за наше зерно, и всего пять дней до венчания. Зная все это и не ожидая неприятностей от Бегилди, ведь он никоим образом не пострадал от удара брата, я без страха слушала завывания ветра, снова и снова поджаривала нам гренки и думала о Кестере. Что может быть лучше, приятнее, когда за окном бушует ветер, а ты сидишь в теплом доме и на душе у тебя хорошо! Я предложила брату пораньше лечь спать, и Гедеон согласился: мы много трудились, но теперь урожай убран и наш хлеб в безопасности. В восемь мы разошлись по своим комнатам, я легла и в ту же минуту заснула, только в ушах отчего-то стоял странный треск, будто над нами разразилась сухая гроза.

Я проснулась внезапно, и первая мысль была: «Настал Судный день!» Какое-то яркое зарево, и грозный гул, от которого все поджилки трясутся, и какие-то стуки то в дверь, то в окно, и надрывные крики! Я вжалась в матрац и начала торопливо шептать «Отче наш», коря себя, что не слишком исправно ходила в церковь. Потом я услышала, как Гедеон окликнул кого-то из своего окна и ему снизу ответили; среди голосов я узнала один – голос Сэмми, сына пономаря. Это сразу рассеяло мой глупый страх: кто-кто, а Сэмми непременно припомнит подходящие случаю слова из Писания и не преминет сказать их вслух, даже в вечер Судного дня. Да, на дворе был все еще вечер, и не столь уж поздний – мы с Гедеоном проспали не более двух часов, как выяснилось впоследствии. Гедеон выскочил в коридор, на бегу крикнул мне выходить, и я стала одеваться, рассудив, что и на Страшный суд, раз уж время пришло, лучше явиться одетой, хотя на картинках праведники обычно стоят в исподнем. Должно быть, я была еще не готова войти в Царствие Небесное, коли стеснялась показаться на глаза Сэмми Секстону в рубашке на голое тело.

Я сбежала вниз, распахнула дверь – и все поняла! Уж лучше бы и вправду настал конец света, тогда больше не нужно было бы беспокоиться ни об урожаях, ни о деньгах, которые доставались нам так мучительно тяжело. Тогда всех людей ждала бы общая участь, теперь же гибель грозила нам одним – злая беда раздавила нас, как колесо телеги давит пшеничный колос.

Тот грозный гул был рев пожара: горел наш хлеб, весь собранный урожай зерна, плод многолетних трудов, все заветные чаяния Гедеона и все наше будущее. И никакой кометы, никакой горящей звезды, падшей с неба на землю, дабы возвестить конец вселенной; никакого трубного гласа во мраке ночи посреди громов, и молний, и землетрясения. Просто сгорело зерно. Просто сгорело все, что у нас было! Все, что могло сделать нашего Гедеона великодушным и любящим – он перестал бы работать как каторжный, днем и ночью, и нас с мамой не заставлял бы работать, как каторжных, а работал бы как всякий нормальный человек, не меньше, но и не больше. Просто зерно, которое облегчило бы мамину жизнь, а в мою впустило бы лучик надежды. Просто зерно, которое принесло бы Джансис желанных деток, и место хозяйки у очага, и, возможно, тепло любви. Боже мой, боже, погибло наше зерно!