Книга Демоны Олимпа: Мой дорогой злодей, страница 87 – Валентина Зайцева

Я даже не проверяю, насколько она готова — просто подхватываю свой член и медленно вхожу в нее. Аня сжимает кулак, упираясь в стекло, и судорожно выдыхает, принимая меня сантиметр за сантиметром. Ей чертовски нравится этот момент, я знаю. Как-нибудь я обязательно помучаю её: войду на половину и замру, заставляя её умолять о каждом движении.

Но сегодня я хочу её жестко и быстро.

При первом же резком толчке она ударяется лбом о стекло, выдыхая громкое «О боже!» и подаваясь назад, настречу моему движению.

— Забудь про бога, — рычу я, сжимая в кулаке ее волосы и наращивая темп. — Я хочу слышать твои крики.

До нее наконец доходит, что мы в абсолютной глуши. До этого нам всегда приходилось контролировать себя. Даже в моей квартире висел этот страх: кто-то мог пройти по коридору, да и звукоизоляция в том бараке оставляет желать лучшего. Не говоря уже о том, что комендант Андрей Дмитриевич мог заявиться в любой момент.

И когда я вбиваюсь в нее с полной силой, её тихий стон срывается на звонкий, громкий крик. От этого отчаянного, высокого звука кровь мгновенно прилипает к голове. Я припадаю губами к её шее, чтобы телом чувствовать эту внутреннюю вибрацию.

И тут в голову залетает мерзкая, абсолютно непрошеная мысль: а ведь именно это слышал Сергей, когда спал с ней.

Следующий её возглас звучит слишком болезненно, и Аня с силой хватает меня за запястье.

— АУ! — Она одаряет меня разъяренным взглядом и сталкивает мою руку со своей груди. — На груди синяки оставлять нельзя, придурок!

Я тяжело дышу ей в плечо, шевеля пальцами, будто только что осознал, что они у меня вообще есть. В каком-то смысле так и было. Заторопившись, я вместо этого мертвой хваткой впиваюсь в её бедра — и дело тут вовсе не в синяках. Это наказание.

Вот именно таких мыслей в моей голове быть не должно.

Обратная дорога к академии проходит в тяжелом молчании. Я настежь открываю окна, чтобы выветрить устойчивый запах секса, но вместо этого салон заполняет аромат её волос, которые хаотично развеваются на ветру. Мы не роняем ни слова, и я поворачиваюсь к ней только тогда, когда глушу двигатель на подъезде к перекрестку.

Кажется, я хочу извиниться.

Аня хлопает дверью с такой силой, что внедорожник буквально содрагается, и отходит прочь, не обернувшись и гордо задрав подбородок.

Поскольку директор Белых явно не намерен снимать с меня требование по посещению группы, в воскресенье я ищу в телефоне ближайшие варианты. Подходящая встреча обнаруживается в церкви за тринадцать километров отсюда.

Я свято убежден, что эти принудительные собрания — обычная пытка, а не какая-то там «реабилитация». Я прекрасно знаю, как выглядит настоящая помощь, и получают её точно не в сырых подвалах. Это психотерапевт за тридцать тысяч в час в кабинете с панорамным видом на центр города. Это горсти ярких пилюль — красные, чтобы подняться, синие, чтобы уснуть, белые, чтобы просто не сойти с ума. Это жесткие графики, проверки и постоянный контроль под видом «заботы». Это моя мать, которую выносят из нашего особняка на санитарных носилках, пристегнутой ремнями. «Чтобы она ничего с собой не сделала», — говорили они.

Защитники хреновы.

Здание церкви даже не похоже на храм. Обычная унылая коробка — приход в бывшем ДК или в переоборудованном магазине на первом этаже панельки, среди таких же серых построек. Рядом приютилась закусочная с азиатской кухней. Стоит мне переступить порог, как в животе тоскливо и больно урчит от голода — пахнет не ладаном, а жареным луком и курицей в кисло-сладком соусе.