Книга Милфа, страница 67 – Маша Малиновская

Но утром всё начинается заново.

Я не живу. Я существую.

Сегодня пятница и у меня занятие в художественной школе. Мне не хочется рисовать, но я иду. Положено ведь — расписание.

Прихожу и едва заставляю себя поздороваться с одногруппниками. Они улыбаются, кто-то шутит, кто-то оживленно обсуждает последние работы. Я киваю, отвечаю на приветствия, но не задерживаюсь ни с кем взглядом. Слова даются с трудом, и, честно говоря, я не чувствую в них необходимости.

Преподаватель раздает листы, краски, ставит перед нами натюрморт — старый медный кувшин и корзину с фруктами. Все берутся за работу, кто-то оживлённо обсуждает технику, делится палитрой.

Я молчу. Просто беру кисть и начинаю рисовать.

Цвета выходят слишком тёмными. Глубокий синий, чернильный чёрный, размытые красные пятна. Кисть движется почти автоматически, но я вижу — моя рука не хочет выбирать другие оттенки. Не получается. В груди словно клубок тяжёлых нитей, который с каждым мазком затягивается всё туже.

— Лиля? — раздается голос преподавателя. Я вздрагиваю и поднимаю голову.

Он стоит рядом, смотрит на мою работу с лёгким недоумением.

— У тебя необычная подача, но.… ты в норме? — мягко спрашивает он.

Я сжимаю кисть крепче, ощущая, как ногти впиваются в ладонь.

— Да, просто экспериментирую, — выдаю в ответ.

Он кивает, но смотрит пристально. Будто видит больше, чем мне хотелось бы показать.

Я возвращаюсь к работе, но теперь чувствую себя неуютно. Всё, что есть у меня внутри, медленно просачивается на бумагу.

Грязные мазки. Рваные линии. Опустошение.

Вдруг осознаю, что мне хочется взять канцелярский нож и просто подрать лист на мольберте. Порвать на куски. Порезать, уничтожить.

Когда урок заканчивается, я мою и складываю кисти, оттираю краски от пальцев, прощаюсь. Мне всё равно, что кто-то зовёт в кафе после занятия. Всё, чего я хочу — добраться до дома, спрятаться, провалиться в сон. Хотя сон не приносит покоя. Я уже знаю это.

Сорок минут по пробкам, и я дома. Паркую машину во дворе и иду внутрь.

Но как только я открываю дверь, я сразу понимаю — что-то не так.

В доме тихо. Но тишина не такая, как обычно. Более удушливая, более тяжёлая, словно в воздухе взвеси свинца.

Я захожу в кухню, и меня резко бросает в холод.

Роман сидит за столом, сложив пальцы в замок. Его спина напряжена, он медленно поднимает на меня взгляд — тяжёлый, оценивающий.

Но я не сразу смотрю на него. Мой взгляд цепляется за стол.

Кровь отливает от лица. Тошнота тут же поднимается к горлу, и я перестаю дышать.

Перед ним разложены фотографии.

Те самые.

В ушах продолжает звенеть.

Я будто проваливаюсь в этот звук, растворяюсь в нем, не могу вырваться.

Смотрю на фотографии, не в силах отвести взгляд, не в силах сделать хоть что-то, кроме как стоять и ждать. Ждать неизбежного.

Роман медленно встаёт из-за стола. Словно в замедленной детализированной съёмке, я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки, как скулы напряжены, как по его лицу прокатывается знакомая тень — не ярость, не вспышка злости, нет. Хуже.

Холодный, расчетливый гнев.

— Значит, это правда, — повторяет он, и его голос звучит так ровно, что от этого становится только страшнее.

— Роман, — я открываю рот, но воздуха в лёгких не хватает, голос слабый, срывается. Кончики пальцев и переносица немеют.