Книга Тайга заберет тебя, страница 106 – Александра Косталь

— Я тебя отогрею, – пообещала она, – А к утру мы уже будем дома, да?

Но Настенька оставалась безмолвна, как и все трупы.

Ирина раскрыла шкуру, влезая в нее сначала ногами, потом руками, будто надевала комбинезон лежа. Та была все еще теплой и на удивление мягкой. Ведьма в последний раз запрокинула голову к небу, понимая, что луна не сдвинулась ни на сантиметр небосвода, будто в течение ритуала время застыло.

— Иккис дууханы онно бэлэмнэммит сиргэ ылынабын^[2].

Сейчас Ирина уснет, и ей будут сниться сны о том, как она носится по лесу, охотится и силится вспомнить что-то, что так давно забыла. А очнется уже без шкуры, просто на снегу, и рядом будет живая и здоровая Настенька. Ленка как раз придет в себя, когда они вернутся, и сначала начнет кричать, но потом поймет, что дочь дома, ее никто не забрал, а болезнь ушла.

Ирина потеряет бессмертие жердяевой жены и начнет стареть. Но продление жизни не станет проблемой для такой сильной ведьмы.

Зато у нее появится сила, едва ли не равная той, что имеет глава Бауш. Этого хватит, чтобы защитить ее девочек.

Варя вздрогнула, изо всех сил протирая глаза от яркого света, так что рисковала вдавить их внутрь – настолько сильно жгло, будто внутрь насыпали песка. Первым она ощутила теплый, влажный воздух, прилипающий к телу вместе с солнцем, и сковывающую пленку на коже. Когда-то это ощущение было привычным, но осталось так далеко позади, что и не вспомнить, откуда оно взялось. Наконец оставив глаза в покое, она распахнула веки и едва не закричала от страха.

Варя была в доме. Не на поляне Бауш, не в тайге, засыпанной снегом, и вокруг была даже не ночь. Не было рядом Ирины в цветастом платке, детей и костра. Она сидела на кухне с обоями в вишенках, а из окна шел запах разгорающегося мангала. Отца Варя увидела секундой позже, когда выглянула через распахнутые створки – он раздувал костер, чтобы дрова скорее прогорели. Чуть дальше виднелся их сад с высокими персиками и раскидистым инжиром, а по небу расползлась кровавая полоса заката. Взгляд упал чуть ниже, на белоснежный подоконник, и под него, где обои не потеряли со временем цвет, а остались такими же, как и в день покупки. Стены переклеивали каждые два года, но этот кусок не менялся, сколько Варя себя помнила. На них значилась целая фраза, старательно выцарапанная детской рукой.

«Я, мама и папа».

Если до этого Варя боялась пошевелиться, надеясь, что наваждение уйдет само, то теперь руки стала бить мелкая дрожь. Глаза забегали по кухне, улавливая до боли знакомые, но теперь абсолютно чужие детали: скол на заварочном чайнике с казахским рисунком, привезенном тетей Лидой; отметки на наличнике, которые папа делал каждый день рождения, отмечая рост; лежащий на столе нож с синей ручкой, которым мама всегда резала торты, – но во время переезда он потерялся. Вещей было так много, что голова начала раздуваться в попытке вспомнить их все, но каждый остался в прошлом настолько далеком, что казался выдумкой.

Размышления Вари прервала открывшаяся дверь – на кухню сразу повалил пар. Это мама вышла из душа, красная не только от духоты, но и от свежего загара. Сколько она ни жила на море, а бархатного южного загара так добиться и не смогла, сначала получая на коже поросячий розовый, а потом снова становясь почти белой.