Книга Карнавал смерти, страница 4 – Анна Тищенко

Николай лениво пролистал великолепный альбом по искусству прерафаэлитов. Сегодня не радовали ни рыцари Берн Джонса, заблудившиеся в зарослях шиповника, ни огненноволосые потерянные ангелы Россети. Все то, что волновало душу и пленяло ум, в эту ночь лишь раздражало, как голод. Счастье, как и преступление, нуждается в соучастнике. Нужно с кем-то разделить свой восторг, иначе это бессмысленно, как бессмысленно для хипстера владеть роскошным дворцом и не иметь возможности сделать селфи.

Резкий, настойчивый звонок в дверь. Алекс! Хмель как рукой сняло. Ник бросился в прихожую, распахнул дверь, и она быстрой, уверенной походкой шагнула внутрь, холодной с мороза рукой порывисто обняла. Телефон опустился на подзеркальник, шубка соскользнула с плеча, но Алекс подхватила ее, осторожно – не испортить бы бесценного черного соболя! – повесила на вешалку.

— Что так поздно?

— У меня было совещание.

— А у меня для тебя подарок. Венеция, мы так мечтали с тобой – и вот, она стала возможной…

— Позже, позже.

Теплые губы, нетерпеливые, страстные. Руки умело скользят по его плечам, сжимают, гладят. Расстегивают пуговицы на его рубашке, и та с тихим шорохом скользит вниз. Камин уже разгорелся, но в комнате странно холодно. Словно чье-то ледяное дыхание обдает кожу, но рядом она, Алекс, и взгляд скользит по идеальной загорелой коже, стройному телу, не знавшему материнства, и оттого незаслуженно юному, желанному. Поцелуи все жарче, все лихорадочнее.

— Алекс…

Сашей, Сашенькой ее назвать нельзя. Так звали ее в детстве. А оно прошло в Бутово, до которого Христос, обходивший землю, видимо, не дошел. Так звала мама, добрая, милая, слабая. Мама, работавшая продавщицей в овощном отделе супермаркета. Это детство и эту маму надо оставить позади, они не украшают резюме блестящей леди, управляющей лучшим в столице фитнес-центром. А «Александра» звучит грубовато, не соответствует западному клише «comfortable» и «friendly».

— Ну же, возьми меня.

И он теряется в теплом тумане, подхватывает на руки это по-девичьи стройное, гибкое тело, несет на свою узкую холостяцкую постель. Расцеловать каждый дюйм, потеряться в этой неге, утонуть… Ее дыхание становится все более учащенным, раскрытые губы жадно ловят воздух. На влажной разгоряченной коже алмазные капли пота. Еще, еще… Почти на пике удовольствия она выгибается, с губ срывается стон.

Любимая, желанная. Эмоции переполняют, захлестывают с головой. Как хочется всю эту нежность передать в каждом поцелуе, каждом прикосновении. Николай больше не может сдерживаться и шепчет, склонившись к побледневшему лицу, к закрытым глазам, отороченным бархатом ресниц.

— Алекс, я люблю…

Резкий, настойчивый звонок смартфона.

— Ник, я должна ответить. Работа.

Да, конечно. Работа. Напряжение спадает. Словно положил поднятую в последнем чемпионском рывке штангу. Разочарование, раздражение, усталость.

Она встает против зимнего окна тонким черным силуэтом. По-рождественски обильный снег сыплет за тусклыми стеклами окон, светит ледяная долька луны. И абрис Алекс с нелепым телефоном: «Да, Иван Петрович», и «Надо, Петр Иванович».

После долгих разговоров она заползла в постель, маленькая, опустошенная. И оба забылись коротким сном под назойливый вой ветра и сиротливый стук снежинок в окно. Николаю снилась Венеция, такая, какой он впервые ее увидел в детстве. Ничего тогда не понял, но ощутил, как она прекрасна. И тогда яд красоты проник в его сердце, он захотел шагнуть в этот волшебный мир, узнать тайны Тициана, прикоснуться к древним камням готических соборов. Стать своим в магическом мире, закрытом и непонятном для большинства. Возможно, повези его тогда отец в Диснейленд, а не в Италию, стал бы нормальным человеком, сделал бы карьеру.