Книга Железный характер Кристианы Морли, страница 99 – Елизавета Соболянская

— Нет, мадемуазель, думаю, сегодня у вас будет достаточно желающих узнать будущее, — сверкнул глазами юнкер и отошел.

Кажется, именно он обнаружил за занавесками водку, рюмки и тарелку с груздями, потому что буквально через пятнадцать минут многие офицеры начали подкручивать усы, активно приглашать дам на танцы, а когда очередная кадриль завершилась всеобщим смехом и желанием охладиться, ко мне потянулись первые парочки.

Сначала, конечно, подошли Аглая и ее капитан. Я красиво перетасовала карты, дала снять, разложила красивым веером, а потом неожиданно сказала:

— Пять генералов, mon ange, пять генералов и одна маленькая шустрая принцесса. Право слово, не каждой матери повезет быть такой счастливой!

Аглая вспыхнула как факел, а в глазах штабс-капитана мелькнуло что-то этакое. Все же мужчины во все времена мечтают о наследнике, а уж наследник-генерал — это мечта, возведенная в степень!

Кажется, мои слова произвели на обоих нужное впечатление, потому что, отойдя к окну, оба уставились в темноту как завороженные, а потом повернулись друг к другу, и… ко мне подошла Александра со своим Бобринским.

— Три девочки, — вздохнула я, раскидывая карты снова, — прелестные, тонкие, чувствительные и острые, как клинки. А потом весьма строгий министр. Главное — не баловать министра, чтобы почаще к маменьке заезжал!

Александра покраснела еще сильнее, чем Аглая, прапорщик же мечтательно улыбнулся и уточнил:

— Девочки такие же красивые, как их мать?

— И даже еще лучше, — заверила его я.

Алексей Павлович отошел, шепча что-то шокированной Саше, а на его место встала мадемуазель Сен-Дени, одна. Она переминалась с ноги на ногу, отводила глаза и, кажется, боялась задавать вопросы, но я отчего-то была в этот вечер снисходительна — раскинула карты и сказала:

— Вам очень идет белый плат послушницы...

Мадемуазель поперхнулась, вытаращила глаза, хотела что-то сказать, а потом словно сломалась изнутри:

— Послушница, значит… До игумении дорасту?

— Плоха та монахиня, которая не мечтает стать игуменией, — ответила я ей, переиначив известную поговорку про лейтенанта и генерала.

На деле я откуда-то знала, что даже до монашеского клобука мадемуазель Сен-Дени не доживет. Умрет послушницей, выхаживая людей в монастырском лазарете во время эпидемии. Зато станет особой почитаемой, а к могиле потянутся люди за исцелением от заразных болезней. Трудно было поверить в то, что крутилось в моей голове, когда я смотрела на эту миловидную, взволнованную девушку.

Мои слова ее почему-то успокоили. Она отошла, села за фортепьяно и весь остаток вечера играла музыку для танцев, позволяя парочкам не разлучаться.

Потом ко мне подошла мадемуазель Ливен, и я разложила карты для нее. О плохом говорить не стала — ни о смерти детей, ни о раннем вдовстве, просто похвалила ее будущий дом и посоветовала разводить в прудах рыбу, а на берегу реки поставить стеклянный завод.

Мадемуазель, конечно, удивилась, но и задумалась. Кажется, она уловила намек на то, что ее семейная жизнь будет недолгой — замужние женщины делами занимались редко, чаще все в свои руки приходилось брать вдовам.

Всем остальным я тоже старалась не говорить плохого. Кому-то обещала грудь в орденах, кому-то — наследство, кому-то детей. Изображала все это шутливо, словно я играю гадалку в плохом спектакле, но мне, на удивление, верили, а у меня самой внутри трепетало что-то, что позволяло все это говорить с весьма серьезным лицом.