Книга Железный характер Кристианы Морли, страница 12 – Елизавета Соболянская

На все матушка ответила с изумительным терпением и тактом. Денег не отправила, про стипендию все объяснила, за поздравления поблагодарила.

А вот теперь пришли письма совсем другого вида.

Красивые белые конверты из дорогой шелковистой бумаги. Некоторые — с гербами. Печати разных цветов с “приличными надписями”. Изысканный почерк и несомненно свежие, яркие чернила — даже глаза радовались!

Маменька не стала спешить — вымыла руки, велела поставить самовар и взялась за чтение.

Я притихла в своем углу за письменным столом — рисовала пасхальные открытки. Дело копеечное, но торговец в лавке на Невском согласился взять несколько штук на продажу. Посмотрим, как пойдет. Еще бы золота сусального немного да закрепителя для краски! Все же акварель и тушь легко испортить, если намочить.

Прочитав первое письмо — самое нарядное, украшенное пятью оттисками розового сургуча и лентой, маменька отложила его в сторону.

— Пустые слова и предложение выдать тебя замуж за лавочника, — поморщилась она.

Я только хмыкнула. Купечество в это время представляло собой особый класс, как и духовенство. Жениться они предпочитали “на своих”, но если и брал какой-нибудь миллионщик сыну жену “из благородных”, то жена должна была быть как минимум княжной или графской дочерью. В крайнем случае — баронессой. А беститульная дворянка, да еще хромая, богачей не интересует.

Следующее письмо маменька читала внимательнее, даже, кажется, перечитывала некоторые куски, но тоже положила на поднос, покачав головой:

— В экономки? В девятнадцать лет? Нет уж, это все равно что сразу в содержанки!

Вот тут я с матушкой была согласна.

Экономка — должность материально ответственная. Устроить юной девице недостачу, а потом склонить ее к чему угодно, угрожая каторгой за воровство и позором, — этим тут некоторые типы промышляют. Особенно любители молоденьких беззащитных девушек.

Даже узнавать не хотелось, кто из старых знакомых предложил такой вариант.

Третье письмо, четвертое, пятое… Я уже перестала ждать чего-то, сидела, выписывала блестящее алое яйцо, пушистого цыпленка, веточку вербы — в общем, то, что примерно рисовали на пасхальных стикерах и открытках в мое время, и вдруг услышала сдавленное:

— Кристя! Воды!

Вскочила, заметалась, забыв про больную ногу, но все же смогла отыскать кувшин и налить Софье Павловне воды. Она жадно выпила и сказала:

— Доченька… Княжна Оболенская… Вернее, княгиня Толстая Марья Юрьевна, она просит тебя приехать, показаться ей… Пишет, что помнит нашу дружбу и готова дать тебе рекомендательное письмо, если ты действительно такая, как я ей написала!

Я невольно сама отхлебнула из стакана. Про Толстых я слышала, и кажется, именно Марья Юрьевна была в роду не последней дамой, так что я задала только один вопрос:

— Когда?

Увы, быстро в этом времени ничего не делается.

Княгиня Оболенская хорошо это знала, поэтому назначила в письме встречу через две недели, уже на Светлой седмице, и тем дала старой подруге время на подготовку к визиту.

Софья Павловна тщательно перебрала гардероб и без колебаний вынула из сундука платье из темно-синего крепа, которое когда-то было пошито для коронации Николая I в тысяча восемьсот двадцать шестом году.

В то время молодая госпожа Морли как раз ждала Кристиану, и потому ткани на платье ушло больше обычного. Это вселяло в Софью Павловну надежду на то, что целиком и полностью новое платье шить не придется — можно будет использовать остатки прежнего великолепия.