Книга Тайна антикварной лавки, страница 55 – Ирис Харди

— Моя вина в том, что я нарисовал Герцогу картину-портал. Сестра была бы в безопасности, находясь в будущем, — с горечью проговорил Оливер.

Мелисса подошла к нему и, погладив его по щеке, мягко возразила:

— Не вини себя в этом. У тебя не было выбора. И главное! Ты помог нашей семье воссоединиться!

— Оставим разговоры, пора браться за дело. — Дракон обнял сестру и брата, и направился к выходу.

Оливер поднес зажженный трут к горелке под главным алхимическим кубом. Синеватые языки магического пламени охватили дно сосуда, осветив темноту лаборатории таинственным светом.

— Время пошло, Дракон, — сказал Тень, не отводя взгляда от закипающей жидкости. — Иди. И постарайся остаться живым.

Дракон кивнул, подхватил свой плащ и закинул его на плечи. На пороге он на секунду обернулся, взглянув на брата и сестру, склонившихся над древним фолиантом, после чего закрыл за собой дверь.

Тяжелый засов со щелчком встал на место, и Северная башня погрузилась в круглосуточную, непрерывную варку спасительного эликсира.

Свист ветра за низкими каменными стенами дома старухи не затихал ни на минуту. Он завывал в печной трубе, дергал сколоченные из неотесанных досок ставни и нес колкую снежную крупу.

Элис сидела на низкой деревянной скамье возле очага, судорожно обхватив обеими ладонями глиняную кружку. От темного, маслянистого отвара исходил густой пар, разивший горечью, сушеным мхом и чем-то въедливо-терпким, похожим на хвою. Девушка сделала крошечный глоток, скривилась и тихо пробормотала:

— Это же чистый яд. Этим только забор красить или вредителей морить, но никак не людей поить.

— Пить сказано. Пей, пришелица! — проскрипел с противоположного угла комнаты сухой голос старухи.

Облеченная в засаленный овчинный тулуп и бурый шерстяной платок, из-под которого выбивались колючие седые пряди, бабка Агата с удивительной для ее лет ловкостью орудовала тяжелым деревянным пестиком. В ее глубокой каменной ступке что-то хрустело, чавкало и издавало такой запах, от которого у Элис щепало в носу.

— Не яд это, а чабер горный с копьем-травой, — не терпящим возражений тоном добавила Агата, втыкая пестик в массу. — Чтобы хрупкие косточки твои от нашего ветра не рассыпались, да душа чужеродная к телу крепче приросла. Ты думала, тебя в палаты царские привезли? На перины пуховые? Аскольд тебя ко мне доставил не баловать, а спрятать. А у меня праздных ртов не держат. Выпила? Вставай. Отара сама себя на дальний выгон не выведет.

Элис тяжело вздохнула, заставила себя допить горькую дрянь до дна и поднялась со скамьи.

Уже два дня она жила в этой изолированной от остального мира хижине, вросшей в самый хребет Серых гор. Никаких благ цивилизации, никаких телефонов, горячего душа или хотя бы привычной мягкой постели. Только каменные стены, покрытые солью и инеем, лежанка, застеленная жесткими шкурами, и бесконечная работа, которую бабка Агата выдумывала для нее с садистской изобретательностью.

Но удивительное дело: вопреки холоду, физической усталости и постоянной опасности, нависавшей над ее головой, Элис не чувствовала себя несчастной.

Девушка подошла к вешалке у двери, где висел выданный ей старухой грубый шерстяной кафтан, перевязанный бечевкой, и тяжелые постолы из свиной кожи. На секунду она остановилась.