Книга Маяк на улице Рамбла, страница 32 – Льюк Оливерас

В попытке скоротать часы ожидания, некоторые соседи стали задерживаться на крышах дольше обычного, чтобы поделиться информацией и поддержать друг друга. Все жили в страхе перед тем, что может произойти, и товарищеские отношения служили напоминанием о том, что человечность еще жива. В особо напряженные моменты тепло другого человека способно помочь справиться с тревогой, и та группа барселонцев знала об этом, как никто другой.

По словам горожан, бунт принимал отчетливый антиклерикальный характер. Большинство протестующих выступили против Церкви, которая продолжала воздавать почести богачам и была беспощадна к тем, кто не имел средств к существованию.

Вполне закономерно, что, будучи в тревожном состоянии из-за сложившейся неопределенности, никто и не подумал о том, чтобы выйти на работу в дни забастовки; лавки придерживались тактики молчания и отказывались поднимать свои ставни. Транспорт, пресса, телефонная и телеграфная связь перестали существовать, и Барселона оказалась отрезана от остального мира.

На стратегических пунктах по всему Сьюдад-Кондаль рабочие, воспринявшие это дело как личное, принялись выдирать булыжники из мостовой, опрокидывать трамваи, словно те были сказочными гигантами, и сваливать в кучу мебель и основания кроватей, обнаружив в себе невиданный талант к строительству. Они воздвигали прочные баррикады, чтобы преградить путь солдатам и не дать им возможность занять улицы. Началась партизанская война.

Жители, набившиеся на крыши, как сельди в бочке, к своему изумлению, узнали, что в столице Испании восстание из-за призыва в Риф представили как сепаратистский мятеж. То есть власти вновь пустили в ход свою излюбленную ложь, чтобы оправдать военную агрессию и создать каталонцам дурную репутацию на всю страну. Привычные недоразумения проистекали из откровенной манипуляции: да, жители Барселоны не хотели отправляться на войну, но при этом не питали никакой неприязни по отношению к жителям остальной части полуострова. Дело было не в идеологии, а в принципах и неприятии неоправданного вооруженного конфликта, который к местным жителям не имел никакого отношения. И поскольку кому-то нужно было отвечать за чужие грехи, весь народный гнев обратился на церкви, монастыри и другие религиозные институты – их грабили и сжигали.

В последние дни городского конфликта было разрушено множество церковных зданий, разграблена их казна, и у бастующих даже хватило наглости выкопать останки усопших прихожан, чтобы выставить их напоказ на фоне руин того, что они сами сровняли с землей. Картина была чудовищной, мрачной и невыносимой, будто некий вирус овладел коллективным разумом и полностью стер саму память о необходимости добра и взаимопомощи между соседями.

Дон Рамон, с высоты своего привилегированного положения, не переставая думал о том, насколько абсурдным бывает человек и до каких крайностей он способен дойти. Несогласие с военным конфликтом не оправдывало кощунства – выноса на всеобщее обозрение останков мужчин и женщин, которые должны были покоиться с миром. Их грехи уже давно были искуплены временем. Наблюдая за всем этим варварством, он понял, что за пределами Рамблы город представлял собой незнакомый мир, населенный людьми всех мастей. Лишь в своем родном квартале он мог защитить тех, кого любил.