Книга Маяк на улице Рамбла, страница 112 – Льюк Оливерас

Женщина так сильно растрогалась, что все ее тело задрожало.

— Какие у тебя золотые руки, сынок. Никогда в жизни я не выглядела так красиво, как на этом портрете. Храни тебя Господь! – взволнованно сказала посетительница, возвращая рисунок официанту.

Льюис взял набросок, чтобы сложить его втрое и вложить в конверт, где уже лежало письмо, адресованное сыну доньи Рохелии.

Эти заказы были для него не просто услугой. Для Льюиса они стали способом сохранить связь с кварталом, где он родился и вырос, и помогать соседям, большинство из которых боготворили его семью. Его отец, дон Рамон, помогал другим деньгами, а сам Льюис избавлял их от расходов и хлопот, помогая общаться с родными.

Он не мог этого объяснить, но таким образом юный Рос выполнял личный и семейный долг, словно предназначение, уготованное ему вселенной, Богом или самим провидением. К тому же доставлять этим людям радость – хотя бы на то мгновение, что он им помогал – давалось ему так легко, что он чувствовал себя счастливчиком, нашедшим признание.

Он не смог спасти сестру, но каждый раз, видя улыбку человека, для которого он писал письмо или рисовал портрет, боль утраты немного стихала. Будь Агнес жива, она наверняка бы гордилась тем, как он использует свой талант.

Устроившись на простом деревянном стуле у типичного барного столика с округлой мраморной столешницей и кованой ножкой в стиле модерн, Росита часами рассматривала портреты Агнес, сделанные сыном. У нее не было ни одной фотографии дочери, но она могла вспомнить каждую черту ее лица. Спустя десять лет после ее смерти Росита помнила все достоинства девушки. Она потеряла не только свою малышку и единственную наперсницу, но и надежду на внуков, которые скрасили бы ее долгие зимние вечера.

Льюис, пытаясь вернуть хоть частицу того света, который его мать излучала много лет назад, продолжал рисовать Агнес такой, какой она могла бы стать. Единственный наследник семьи Рос, обладавший безграничной фантазией, рисовал сестру в разных ипостасях. Иногда вместе с семьей, иногда с Пьером – он создавал для матери невозможный, но спасительный мир, способный хоть как-то унять ее боль. И Росите оставалось лишь воспринимать эти рисунки как ту жизнь, которую они могли бы прожить.

Пока супруга дона Рамона вновь и вновь разглядывала рисунок, на котором вся семья была изображена в киоске, словно позируя для одного из тех фотографических портретов, которые уже несколько лет были у всех на устах, Льюис привел в порядок растения на террасе и вернулся в дом, чтобы сварить кофе.

Вернувшись в солнечный оазис на Эшампле, он застал мать с каменным выражением лица. Но это его уже не удивляло. Женщина слишком долго несла тяжкое бремя, и истинным чудом было то, что она еще дышала. Иногда, видя ее в столь подавленном состоянии, Льюис чувствовал потребность взять ее за руку и прошептать, что она может уходить в мир иной спокойно. Он позаботился бы об отце, чтобы она могла воссоединиться с Агнес и вновь обрести смысл бытия, пусть и по ту сторону жизни. Потому что существовать, ощущая себя мертвой, – это не жизнь, а всего лишь пребывание в абсолютной пустоте.

Стараясь не зацикливаться на горе, которое наполняло их дом, молодой художник разлил кофе по чашкам, сел рядом с матерью и, держа в руках альбом, начал зарисовывать новый сюжет с Агнес. Возможно, ему удастся сделать этот день хоть немного светлее.