Книга Убежище, страница 15 – Эдит Уортон

Все это пришло к Кейт не отчетливо и последовательно, но чередой смутных и зыбких образов. Она, как любая девушка, воспитанная в неведении жизни, представляла себе брак блаженным продолжением периода ухаживания. Если она и пыталась заглядывать дальше, в царство более прочных уз, то лишь как путешественник, бросающий взгляд на чужую страну, окутанную золотистой дымкой и такую далекую, что даже фантазия медлит ее исследовать. Но теперь среди бури ощущений странно неизменным оставался один образ — образ ребенка от Дениса. Задумывалась ли она раньше о том, что у них может быть ребенок? Она не могла вспомнить. Она словно очнулась после долгой лихорадки: ничего не помнила о прежней себе и своих прежних чувствах. Она знала только, что образ не отступал — образ ребенка, матерью которого ей не суждено стать. Она никак не могла выйти замуж за Дениса — самые глубины ее души отторгали его… Но именно потому, что она не могла стать матерью ребенка, образ этого ребенка с такой мольбой преследовал ее. Ибо она видела с предельной ясностью, что неизбежно будет дальше. Денис женится на ком-нибудь еще — он из тех мужчин, которые обречены жениться, а Кейт и без напоминаний его матери понимала, что бросить его сейчас, в трудную минуту, значит толкнуть в объятия первой же, кто ему посочувствует. Он женится на девушке, ничего не знающей о его тайне, — Кейт прекрасно понимала, что он никогда в жизни больше не откроет душу добровольно, — женится на девушке, которая доверяет ему и опирается на него, как она, Кейт Орм, прежняя Кейт Орм, всего лишь два дня назад! И в этом стоящем между ними обмане родится их дитя; родится, чтобы получить в наследство тайную слабость, подточенные моральные устои, как, бывает, родится ребенок с тайным физическим пороком, который убьет его раньше, нежели причина обнаружится… Ну ладно, и что с того? Какую ответственность несет за это Кейт? Разве не родятся тысячи детей с тайными пороками?.. Ах, но что, если одного ребенка она может спасти? Что, если она, так тонко чувствующая долг жены, восстановит из руин это ви́дение оберегающего материнства? Что, если ее любовь к возлюбленному следует не убить, но преобразить, расширить до страстной любви к его роду? Что, если она может искупить грех Дениса, став убежищем от его последствий? Перед этим странным продолжением ее любви прежние ограничения, кажется, пали. Что-то раскололо поверхность ее «я», и из трещин поднимались загадочные первобытные порывы, жертвенный инстинкт ее пола, страсть одухотворенного материнства, движимая которой Кейт жаждала броситься между своим нерожденным ребенком и его судьбой…

Она не узнала ни тогда, ни потом, как достигла этой таинственной вершины самоумаления; она чувствовала только, сквозь муки, тот душевный подъем, о котором один святой сказал, что радость таится в самой глубине скорби. Ибо она воистину ощущала некую радость, если старые слова могут служить для обозначения новых смыслов; прилив освобождающей веры в жизнь, древний принцип credo quia absurdum^[1], тайный клич любой благородной и безнадежной вылазки.

— Ну как, мама, хорошо?

Дик Пейтон встретил ее вопросом прямо с порога и весело потащил в квадратную комнатку, добавив смущенно:

— Ты же знаешь, она необычайно наблюдательна, и всякая мелочь может оказаться весомой.