Книга Всё, что осталось за кадром, страница 18 – Лия Султан

— Это хорошо. Перегорело, значит.

— Перегорело, — соглашаюсь я.

Мы ещё немного говорим, а затем прощаемся, и я выхожу из дома. Доезжаю на автобусе минут за тридцать, потом ещё десять иду с остановки до офиса. Воздух утром свежий, начало дня наполнено новыми надеждами, и я не думаю о личном — лишь о том, как сегодня сделать хороший выпуск.

В девять утра я уже сижу за компьютером, просматривая новостные сайты, прокручивая Трэдс, чтобы узнать, о чём за последние несколько часов говорили казахстанцы. Главная тема, конечно, вчерашний пожар. Почему допустили? Кто виноват? Что делать? Какая-то благотворительная организация открыла сбор вещей и игрушек для детей. Безумно жаль ребят. Однажды, когда я уже ушла с Пятого канала и развелась с Миллером, меня отправили снимать материал о скандале в детском доме. И я никогда не была там, у меня самой было счастливое детство, но я увидела глаза детей и потом долго не могла отойти. Один мальчик — светленький, с голубыми глазами — подбежал ко мне, взял за руку и сказал, что он всё мне здесь покажет. И в его глазах была надежда, что я заберу его оттуда. Но я не могла. А его небесные глазки смотрели в мою раненую душу, и после съёмки я расплакалась в машине.

От этих воспоминаний защемило сердце. Стряхнув с себя мимолётную грусть и отпив горячий кофе из кружки, вбиваю темы в табличку. Звонит внутренний телефон, и я, глядя в экран, беру трубку и говорю:

— Ну приветушки!

Это Айдар. Пришёл вовремя, несмотря на амурные дела. — Доброе! Нормально у нас всё?

— У нас — да. А у тебя?

— Не спрашивай.

— Не буду, — вздыхаю я.

— Новость. Генеральный хочет прийти на нашу летучку.

Замираю. — Зачем? У него что, дел других нет? — мой вопрос звучит глупо, но я не хочу с ним снова сталкиваться.

— Скажу ему, что ты против, — хмыкает Айдар.

— Нет! — останавливаю его. — Не бери в голову. Считай, я встала не с той ноги.

— Короче, без нас не начинай.

— Ага. Давай.

Кладу трубку, смотрю в экран, но буквы расплываются. Итак, придётся вспомнить всё, чему меня учили на терапии. Встреча в любом случае могла произойти: не вчера, так до этого или спустя лет пятнадцать. Нужно уметь принимать любые свои эмоции и прорабатывать их. Это и есть взрослая позиция жертвы, в которой я жила несколько лет.

Без пяти десять я захожу в конференц-зал. Ребята уже собрались — кто с блокнотами, кто дожёвывает последний кусок бутерброда, кто допивает кофе из аппарата.

— Жуйте активнее, сейчас генеральный придёт, — предупредила я журналистов, и надо было видеть их растерянные, шокированные лица.

Так быстро они ещё не справлялись с поставленной задачей. В 10:02 дверь за моей спиной открылась. Я не оборачиваюсь, но по тому, как застывают лица моих ребят, как кто-то выпрямляется, а кто-то торопливо раскрывает закрытый блокнот, становится всё ясно. Адреналин коротким импульсом ударяет в виски.

Я медленно поворачиваюсь. В дверях стоят Айдар и Артур. Мой друг выглядит плохо, будто не спал всю ночь. Помятый, бледный. Но… мы слушаем и не осуждаем.

Гендиректор сегодня не при параде — без галстука и пиджака. Коричневые туфли, серые брюки, голубая рубашка с закатанными по локоть рукавами. Время идёт, Миллер остаётся верен себе. Его быстрый, оценивающий взгляд скользит по залу и на секунду задерживается на мне. Ничего. Ни единой эмоции.