Книга На букву "М", страница 54 – Елена Лабрус

— Какие ледяные у вас руки.

— Я не разобралась как включить горячую воду на кухне, — подвинула она под мои колени стул и терпеливо ждала, когда я её отпущу.

— Горячую воду, хм, — задумался я демонстративно и принял своё бессилие с этим помочь. — Кажется, я сам не знаю, как.

— Так я покажу, — забрала её у меня Зина.

Я доверчиво кусал хлеб, намазанный ни на что не похожим вареньем. И радовался, что допрос с пристрастием, что наверняка устроила Зина (А вы местная? А мама где работает? А сколько часов лететь с вашего города?) прошёл без меня. Терпеть не могу эти унылые биографические подробности. Они убивают историю, обесценивают секреты, словно показывают загадочного Сфинкса с носом, сиськами и бородой.

Не хочу знать сколько у неё братьев и сестёр, не хочу адресов, дат, знаков Зодиака, не буду даже думать при каких обстоятельствах она теряла девственность…

Но проклятое воображение уже в красках, в звуках нарисовало именно эту сцену.

Я уже слышал, как, замыкая поцелуем её стон (Родители… Тише!.. Родители!) он тут же нарушит свой запрет, и уже она (Тише… Нас услышат… Тише!) похитит звук, накрыв его губы своими. Видел, как первый раз ощутив мощь блаженных содроганий порабощённого ею мужского тела, она вцепится руками в матрас и почувствует в себе ту первородную силу, что мошоночное давление всех в мире кобелей отныне будет гнать и гнать к её распечатанным чертогам, чтобы испытать этот краткий миг опустошения, выпасть росой экстаза, и стечь млечными ручьями по её благословенным бёдрам.

И пусть я люблю запах сырых каштанов, не буду портить сцену и тревожить обоняние читателей нисходящими эманациями акта любви. И красками, что расцветёт простынь. Алым цветком невинности.

«Кстати о девственности, — задумчиво подпёр я щеку рукой, потеряв суть болтовни на кухне, — куда же впихнуть благословенную оду искушённой женщине в книге, где героине так не везёт с мужиками…»

И задуматься было над чем. Теперь между мной и миром моих фантазий, бесстыжих, сальных, срамных, щекотливых стояла она. Та, которой предстоит их — упаси бог, воплотить — выплеснуть на бумагу.

Чёрт побери, я волновался, что она меня раскусит. Поймёт, что именно её присутствие и рождает откормленных воздержанием, диких в своих фантазиях, умирающих без неё, а с ней словно вылетающих из рукава фокусника, грациозных, вдохновенных, прекрасных белых лебедей чувственных сцен, что на стадии черновика всегда такие гадкие и нескладные.

Кажется, у кого-то просто слишком давно не было секса. Но волновался я и о другом.

Что я нелепо пленяюсь этой девушкой, которую даже не вижу. Потому что улыбаюсь, слушая её милую вдохновенную болтовню. И предвкушаю… остаться с ней наедине. С ней. Или всё же с моей книгой? Или с той, что словно осталась отпечатком на моей болезненной сетчатке, и её дагерротип, негатив, образ тенью неотвратимо ложится на всё, о чём я теперь думаю.

Нелепо. Неотвратимо. Блестяще.

Ну чем не вторая часть «Роскошно. Больно. Безупречно»?

Руки тянулись писать всё и немедленно…

Незнакомый дом, чужая комната, новая работа — первые дни в «Тенистых аллеях» при всём желании не получилось бы назвать простыми. Но эпицентром волнения, вызывающего колебания в самых потаённых уголках моей души, конечно, был Данилов.