Книга На букву "М", страница 51 – Елена Лабрус

— Чтобы с утра опять у меня под окнами своей шайтан-машиной жужжать? Пусть сейчас, — встал я и передразнил её: — Газон. Вот когда будут у нас настоящие тенистые аллеи, фруктовый сад, регулярный парк — вот там будет газон. А сейчас так, лужайка. Да и на ней он возится со своей косилкой как бритвенный станок между бородавок.

— Так потому и возится, — как всегда беззлобно ворчала Зина в ответ, ведя меня обратно к дому, — что там у нас прудик, здесь грядки, тут вы рябинку воткнули. Ему это обойди, обкоси. А трава прёт и прёт.

Сегодня я опять хотел поработать. Подумать. Наговорить пару сцен. Хотя бы план набросать. Но без неё не работалось. Без девушки, ставшей моими глазами и пальцами, совершенно неожиданно вдохнувшей в меня жизнь.

— Софья. Соня, — перебирал я вслух, пока сидел один. — Софи. Софьюшка. Сонечка.

Имя ей шло. Её голосу, дыханию, духам. И я скучал… по её голосу, дыханию, духам.

— Зин, а тебе она как? — преодолевал я неприступные ступеньки крыльца как форд Баярд. Поминутно останавливаясь, сверяясь, спотыкаясь. Если бы задумывался каково ходить по ним вслепую, понастроил бы везде пологие пандусы и галереи, как Екатерина Вторая, а не лестницы. Ту, к слову, заставили подагра и больные ноги.

— Девонька-то? — терпеливо поддерживала нас с моей беспомощностью мозолистая рука «социал-прислужницы» и подруги дней моих суровых в одном лице. — Хорошенькая, — сказала она, издав грустный житейски пророческий вздох, в котором звучала будущая нелёгкая доля красивой женщины, но больше сочувствие нашему брату, падкому на красоту, молодость, сладкое и прочие тяжёлые наркотики. Она могла бы дальше не продолжать. По одному этому дыху, усталому, соболезнующему, с нежностью, я понял, что обоняние и слух не так уж меня и обманули: она красавица. Но Зина видела и другое: — Уважительная. Вроде и бойкая, но не наглая. Живая. Открытая. Сметливая. Приветливая. Как-то естественно всё в ней. Легко. — Ах, оставь, Зина, оставь. Мужик я или линейка? Масштабы личности измерять. Всё это зря, голубка дряхлая моя. Мимо про приветливость для такого потрёпанного кобеля как я. Уже лязгнувшего зубами. Уже заинтересованно засучившего хвостом. И Зина не зря у меня десять лет работает, всё прочувствовала и сдалась. — Вроде худенькая, но не тощая. Вроде и губки намазала перед отъездом, но помада такая, один блеск с ней. Видно, что сильно не румянится, потому и кожа хорошая, чистая. Волос у ней тоже густой, богатый. Тёмный от природы. А глаза из-под чёлки ясные, янтарём. Такая она, — набрала Зина воздуха в грудь, и я вместе с ней затаил дыхание в ожидании окончательного вердикта. — Даже не знаю, как это правильно сказать-то, — выдохнула она, — вот на ваш, на мужской вкус.

— Да уж как-нибудь скажи, — улыбнулся я, нащупывая ногой последнюю ступеньку, как крайний узелок в Зининых словесных кружевах.

— Манкая она.

— Манкая, — повторил я. И сглотнул, не в силах контролировать приступ обильного слюноотделения, который начался сразу после «чёлки» и теперь перешёл в стадию хляби небесные. И хоть невольно втискивал её в чужой образ, что жил, пульсировал во мне открытой раной, как в одежды с чужого плеча. Но ведь она вписалась. Худенькая, но не тощая. И может шейка у ней короткая как огрызок карандаша и ножки у ней кривенькие как зеркала, в которых я её вижу — про то Зина не сказала. Но манкая — дурацкое слово — звучало как приговор. Мне.