Книга Моя и точка!, страница 42 – Елена Лабрус

— Значит, Марко у вас не работал? — перебила её Ия. И когда та отрицательно покачала головой, уточнила: — А Марат заходил на прошлой неделе? Про ветряную электростанцию спросить?

— Марат заходил, как же, помню. Они с Володей и про ветряк поговорили, и винца испанского выпили, что мы из Пульпи привезли, — как обычно трудно было сбить соседку с желания бахвалиться своим домиком при каждом удобном и неудобном случае. — Но никакой Марко, хорват, у нас не работал. Что мы звери какие, беженцев нанимать. Вам, наверно, Амалия Карловна наплела, да? — спохватилась та. — Я же как написала на неё жалобу после новогодних праздников, что они нашу ель голубую чуть не спалили своей петардой, так она всякие гнусности про нас и рассказывает.

— Беженцев? — удивилась Ия. Впрочем, у неё-то были сложности с идентификацией жителей Балканского полуострова, а у соседки что там в голове насрано, ей и тем более не понять. И кстати, о «насрано». — Амалия Карловна, это у которой десять кошек?

— Да, да, да, она. Вечно шляются её безродные голодранки где ни попадя.

— Но боюсь вот ту огромную кучу на нашем газоне всё же оставил ваш перепуганный кавказец, а не её кошки, — показала Ия рукой. — Будьте добры, убрать, чтобы и мне не пришлось катать на вас жалобу.

— В администрацию? — опешила та.

— И в Гринпис, видимо, тоже, — строго посмотрела на неё Ия. — За жестокое обращение с животными. Держать собаку на цепи, это где же видано в наше время, — передёрнула она плечами и пошла в сторону своего дома под молчаливый шок соседки.

Глава 38

Она остановилась посреди засыпанного листьями двора.

Наверно, со стороны это выглядело будто хозяйка осматривает ставшую неопрятной неубранную территорию дома. Но на самом деле Ия думала о другом: как за одну ночь сменилось даже время года, не только её жизнь. Ещё вчера стояло душное изматывающее, иссушающее лето, а сегодня газон забросало жёлтыми листьями, словно наступила осень, вода в бассейне помутнела, а изо рта только что пар не шёл.

А ещё, зябко кутаясь в плащ, Ия боролась с искушением повернуть не к крыльцу, а к гостевому домику. И это чувство тоски, что Его нет, стало неожиданностью, и какой-то совершенно новой ноткой в какофонии чувств, что переполняли её в последние дни. Чистой, свежей, как этот осенний воздух, ноткой. Хоть и мимолётной в глубоком послевкусии её грехопадения.

Вопросы к мужу всё множились, но Ия уже сомневалась: а хочет ли она знать ответы. С каждым новым в ней что-то словно умирало, гас ещё один огонёк перед иконостасом мужа. И тяжесть её измены становилась всё легче, словно поднимая её со дна как поплавок, к которому она нацепляла слишком много груза: вины, осуждения, раскаяния, отчаяния, страха. Но с каждым сброшенной тяжестью, она поднималась всё выше, замечала всё больше и уже сомневалась: хочет ли обратно в ил и тину семейной жизни, или хочет всплыть, с облегчением глотнуть воздуха и начать другую, новую жизнь.

— Мама-мама-мама! — обступили Ию дети, что уже прибежали сверху, когда, скинув плащ прямо на стул в кухне, Ия села за стол. — А мы поедем в Хорватию?

— Прямо все уши мне прожужжали сегодня с этой Хорватией, — погнала мама Ию мыть руки и налила ей тарелку ароматного, вкуснющего борща.

— Не знаю куда мы поедем, но знаю точно куда не поедем. В Пульпи! Соседка нас туда уже вряд ли пригласит. Я заставила её убрать собачью кучу, — вытерев чистые руки, придирчиво осмотрела Ия новый маникюр.