Книга Под каблуком у Золушки, страница 32 – Елена Лабрус

Он помнил день, когда увидел её первый раз. Ей было восемь, а ему двенадцать. И она плакала, потому что из одной тонкой как мышиный хвостик косички потеряла ленту. Размазывала слёзы в отчаянии, которое свойственно только детям. Он понял, что готов сделать что угодно, лишь бы она не плакала.

Он облазил заросли орешника, где они с Данкой собирали землянику. Обошёл весь берег реки, куда они потом прибежали купаться. Он готов был плыть по течению вниз, предположив, что девочка потеряла её в реке и надеясь, что ленту прибило к берегу ниже заводи. Он даже зашёл по пояс в воду, когда увидел его — лоскуток ярко-синей ткани, зацепившийся за кусты дикого шиповника. И полез в колючие заросли как был, в одних мокрых трусах.

И, протягивая ей эту трепыхающуюся на ветру тряпочку, старался, чтобы она не заметила его исцарапанные в кровь руки.

— Спасибо, мальчик! — её глаза блеснули синевой предгрозового неба и счастья.

Он навсегда запомнил этот цвет.

— Меня Оксана зовут, — она совсем по-взрослому протянула ему испачканную ягодой руку.

— Кайрат! — пожал он её слабую ладошку.

— Пойдёшь с нами цыплят кормить? У моей бабушки их целых тридцать штук. Папа купил на птицефабрике. И они такие смешные.

— Нет. Спасибо, — вежливо отказался он.

— Ну, как хочешь!

И они с Данкой убежали, оставив на лавочке кружку с недоеденной земляникой и синюю ленту.

Кайрат долго хранил её. Этот синий атлас он и повязал на свой алтарь.

И сам его разрушил.

Он не верил, что она его предаст. Он не считал это и предательством.

Он приходил к ней, чтобы, вдыхая её запах, глотнуть свежего воздуха. Чтобы, перебирая его волосы, ему простили все грехи. И прижимаясь к нему гибким телом, благословили его на новые подвиги.

Невозможно жить с женщиной, которую боготворишь. Он боялся утратить магию её живительной силы, боялся пресытиться, боялся ей опостылеть.

И он уходил, чтобы вернуться. И она его никогда не держала.

Она была бесконечно права, решив с ним порвать и начать нормальную жизнь с другим мужчиной. Он оградил её от себя кольями частокола своих предрассудков и сам же резался в кровь о его острые края.

Он ещё мог пытаться заткнуть остальные звуки, но этот голос ему не заглушить ни чем.

На четвёртый день, по мнению врачей, Кайрату стало намного лучше. И хотя Кайрат мог бы с ними поспорить, его душевные раны врачи залечить не могли. Его перевели в «общую терапию», и он не возражал.

Он даже отказался от индивидуальной палаты. Он так устал сам от себя, а эти пять таких же раненых в голову, как и он мужиков, скрашивали его одиночество одним лишь своим присутствием.

— Имя у тебя всё же чудное, — сказал седой нечёсаный мужик.

Его разбитое в кровавое месиво в пьяной драке лицо опухло и посинело, но это его, похоже, ничуть не беспокоило.

— Казахское, — в очередной раз равнодушно ответил Кайрат.

К его удовольствию, ему отдали его серую книжечку и телефон. Одолжив у соседа по кровати зарядку, он пытался его включить.

— Что-то для казаха ты больно скуласт. У них же морда — во! — показал руками круг мужик. — Нос широкий, глаза вот как у меня сейчас, пухлые. А ты какой-то, — он потряс в воздухе кистью, — не русский.

— Да, будет тебе Иваныч к парню приставать. Третий день уже лежит с нами, а ты всё «не казах, да не казах», — сказал водитель, пострадавший по вине Кайрата.