Книга Жена Моцарта, страница 40 – Елена Лабрус

Сколько мог в ту ночь, когда получил предупреждение, я боролся со сном. Всё думал: это он меня предупредил, что готовится покушение, или решил намеренно нагнать страху, чтобы я ссал, нервничал, дёргался, не спал. Только это бесполезно — он меня всё равно замочит.

Сколько мог не позволял поглотить себя вязкой сладкой дрёме. Но к утру, когда за окнами уже забрезжил рахитичный рассвет, всё же задремал. И проснулся за секунду до того, как в бок мне вошла чёртова железка.

Я успел схватить руку. Я успел увидеть лицо того, кто склонился над моей постелью. Успел даже выкрикнуть, в тщетной надежде, что он остановится:

— У тебя есть внучка! Она жива, наша…

Напрасно. Меня ослепила, оглушила, выгнула боль.

Не знаю взвыл я, заорал.

Кто-то из сидельцев-однокамерников уже долбил в дверь. Кто-то посильнее натягивал на голову одеяло. Кто-то кричал:

— Охрана! Помощь нужна! Тут человек на штырь напоролся. Вы посмотрите, что делается! Да что же вы, ироды, таких кроватей понаставили, что человек во сне бок себе распорол!

— Ай-яй-яй, какой железка торчать! — причитал старый узбек в тюбетейке. Этот явно был из подсадных. Безобидный такой, в полосатом халате. Я запомнил его с обезьянника. Мы вместе просидели часов шесть, и он всё пытался меня разговорить. Всё вопросы задавал.

Кровища хлестала как из недорезанной свиньи. Кровавая лужа становилась всё больше. Все поплыло перед глазами.

Подняли меня или я встал сам. Шёл я или меня вели. Положили на носилки или, когда я упал по дороге, потеряв сознание, меня потащили волоком — я не мог сказать точно. Точно я мог сказать только одно — во мне сделали ещё одну дыру. И на количество площади моего тела их становилось чересчур много.

Первое и единственное, что сказала мне врач, когда пришла делать перевязку: угрозы жизни нет.

Остальное я понял сам: и ни то, и ни другое. Катин отец меня ранил, чтобы я оказался здесь. И это была лучшая новость за последние дни. Хотел бы убить — бил бы между рёбер, в печень или почку. Но он проколол мышцу. Лишь потому, что я дёрнулся, заточка поцарапала ребро. Судя по углу удара и сквозную дыру — наколол меня на штырь, сделанный из оторванной от кровати железки, как шашлык на шампур — я даже от заражения крови не умер бы. А зачем — я понял, услышав этот гнусный голосок с соседней койки.

— Не перебивай, это следующий куплет, — возмутился Патефон и хмыкнул, когда я открыл глаза. — Здорово, бро! Ну и дрыхнуть ты здоров! Я уж извёлся.

Если хотят убить, пояснил мне Колян, когда я первый раз пришёл в себя, обычно или инсценируют, или заставляют совершить самоубийство — вешают в камере или вены вскрывают. Убийства начальнику тюрьмы ни к чему. Ему за это не поздоровится. А твоё особенно не на руку.

— А-а-а, — догадался я. — Тебе, засранцу, скучно было одному лежать в тюремной больнице.

Он довольно оскалился новыми белоснежными зубами.

Не знаю, как он уговорил Катькиного отца, не знаю, как всё это провернул и сам оказался здесь — всё это мне ещё предстояло узнать, но, пожалуй, это была лучшая из дыр в моём боку, лучшая новость и лучшая компания за последние дни.

Уже после обеда, когда нас обкололи лекарствами, покормили, и на передвижной металлической тележке, одной на двоих, оставили две кружки воды, я делал вид, что разгадываю кроссворд, чёркая огрызком карандаша в мятом-перемятом, гаданном-перегаданном выпуске «загадок для ума» на газетной бумаге и делился: