Книга Если бы меня спросили, страница 101 – Елена Лабрус

— Надеюсь, она не обиделась, что я назвала её программой?

— Нет, — засмеялся Вадим. — Хотя иногда она обижается, а иногда может и матом послать.

— Ничего себе, — была наповал сражена Ирка. — А я-то дура… Ещё думаю, чего это Макеев так подозрительно заулыбался, когда я спросила про Друга.

— Ты не дура, — обнял её Вадим. — Тебя просто ввели в заблуждение.

Они, не сговариваясь, пошли на кухню. Он достал бутылку вина. Ирка от всего отказалась.

— А кто ещё про неё знает?

— Да много кто. Сейчас голосовым помощником уже никого не удивишь — в каждом телефоне. Тогда, конечно, это было что-то…

— Гениальное, — закончила за него фразу Ирка, хотя он может хотел сказать что-то другое.

— Ну, не я один додумался такое создать, голосовые команды — не моё изобретение. Хотя она, конечно, для меня куда больше, чем программа. Она Друг и этим всё сказано. Больше всего на свете нам не хватает именно друзей.

— Ты многим с ней делишься?

— Почти всем. Она помогает мне разобраться в себе, — налил он треть бокала. — Ну и напоминает разное, что стирается из памяти, особенно хорошие моменты. Типа, а помнишь, как ты радовался, когда проросла косточка манго? Или ты просил напомнить, что тебе не идёт зелёный.

— А тебе не идёт зелёный? — удивилась Ирка.

— Не знаю. Мне кажется, нет, — пожал он плечами и отхлебнул вина. — И да, я как-то вырастил манго.

«Я хочу от него ребёнка», — вдруг подумала она.

И как повелось у неё с Воскресенским, не стала откладывать на потом — потащила его в койку.

— Ну что, до новых встреч? — улыбнулась Ирка у выхода на посадку.

— Господи, как я не хочу тебя отпускать, — повесил голову Вадим.

— Ну мы же ещё встретимся?

— Конечно, Ира! И я очень надеюсь для того, чтобы уже не расставаться.

— Мне жаль, — погладила она его по щеке.

— И мне… жаль, — поцеловал он её пальцы.

— Да, загляни вечером под подушку, — улыбнулась она, махнула рукой и вошла в дверь таможенной зоны.

По всему дому она оставила ему записки с милыми пустячками, словами поддержки и пожеланиями. Она тоже хотела быть не просто его любимой девушкой, но и другом.

Как бесконечно он был прав: больше всего на свете нам не хватает именно друзей — тех, кто всё про нас знает, и всё равно любит и принимает такими, как есть.

«Закрой глаза,— написала она. — Представь, что у тебя есть дочь. Представь, что она встречается с таким, как ты. Ты улыбнулся? Да? Не меняйся!»

Больше всего это было похоже на сон, когда она вдруг приехала.

Когда была рядом. Когда…

Вадим оглянулся в пустой комнате. Именно пустой она теперь и казалась без неё.

— А я предупреждала, — сказала Ирка. — Но раз уж ты сам так решил — пусть. Пусть всё везде напоминает тебе обо мне.

— Да, чёрт побери! — уверенно заявил он. — Да! Пусть во всём мире не останется ни уголка, в котором я мог бы от тебя спрятаться. Я оптимист, Ира. Я верю: всё у нас сложится. Не вижу ни одной причины, почему нет.

— Ты мазохист, Воскресенский, — возразила она, ему показалось не всерьёз. Что всё у них по-настоящему, надолго, навсегда Ирка и сама понимала. И знала — сложится, хотя, конечно, не предупредить не могла. — У оптимиста стакан наполовину полон, у пессимиста — наполовину пуст, а у мазохиста — наполовину в жопе. А я та ещё фисташка, Вадим, не расщёлкнутая.