Книга Бедная овечка, страница 47 – Елена Лабрус

Это спокойствие было ненастоящим. Он знал: это шок. Тот самый, когда тело отключает эмоции, чтобы разум не рассыпался. Но сейчас эмоции были ему и не нужны.

Сейчас ему было нужно лишь одно: чтобы Аля призналась.

Он отнёс шкатулку на кухню. Хладнокровно проверил заряд телефона.

Она признается. Маска работает, лишь пока зритель верит. Когда зритель верить перестаёт — актёру пора уходить со сцены.

Входной замок щёлкнул.

Саша не спеша вышел в прихожую.

Аля стояла у двери, уже без пальто, стягивая сапоги. Волосы растрёпаны, и что-то во всём её виде было неправильным, но что именно, Саша пока не понял.

Увидев его, Аля на секунду замерла, не успев натянуть дежурную улыбку.

— Сашенька? Ты сегодня рано.

Он молчал, изучая её.

И вдруг понял. Платье. Шов на плече, который должен быть внутри, торчал наружу. Бирка — крошечный белый лоскуток — выглядывала из-под воротника. Невероятно, но факт: её платье было надето наизнанку. На щеках — лихорадочный румянец. Волосы всклокочены. Она выглядела так, словно только что спустилась с сеновала, и от неё… воняло мужиком.

А его жена умела удивлять!

Он едва не забыл включить диктофон. Но нет, не забыл. Даже это его не сбило.

— Как прошла запись в студии? — спросил он, пряча руки в карманы.

— Хорошо, — ответила она, отводя взгляд. — Устала. Пойду прилягу.

Она сделала шаг к спальне. Он не двинулся с места.

— Аля.

Она замерла.

— У тебя платье наизнанку.

Пауза. Длинная, острая, как лезвие, которое медленно вытягивают из ножен.

— Платье? — она посмотрела на плечо, на шов, на торчащие нитки. Ужас в её глазах был таким оглушительным, что, казалось, от него могло заложить уши. — Я… я что, так и ездила в студию? В платье наизнанку?

— Видимо, да, — ровно ответил он. — Прости, а в какую студию? Ты вроде собиралась в редакцию.

Она поняла, что он её сбил своим вопросом: спросил про студию, она и ответила про студию. Ещё это платье… Одновременно врать о стольких вещах, плюс прикидываться больной — и Юлию Цезарю было бы не по плечу, но не его жене.

— Ты меня запутал, — вместо спальни она повернула к кухне. — Я думаю про редакцию, отвечаю про студию. В редакцию, конечно, Саш. Как мне теперь в глаза-то им смотреть? Так и останусь «той, что пришла в платье наизнанку». — Она даже улыбнулась и потянулась за стаканом, чтобы налить себе воды.

Её мозг работал быстрее, чем искусственный интеллект. И в любой другой день инцидент уже был бы исчерпан. Завьялов посмеялся бы вместе с женой и принялся готовить уставшей супруге ужин. Но не сегодня.

— Аль, сядь. Нам нужно поговорить, — сказал он.

Она обернулась. Улыбка — привычная, мягкая.

— Что случилось, солнышко?

— Сядь.

Что-то в его голосе заставило её улыбку дрогнуть. На долю секунды — не больше. Потом она вернула на место пустой стакан, словно муж не дал ей даже глотка воды испить, и села за стол. Аккуратно, прямо, сложив руки перед собой.

— Я слушаю.

Саша поставил на стол шкатулку.

Аля

Мир остановился.

Не замедлился — остановился. Как кадр, поставленный на паузу. Кухня, стол, чашки, вечерний свет из окна — всё застыло. И в центре этого застывшего мира — шкатулка. Бабушкина шкатулка. С резной крышкой, цветами и виноградной лозой.

На столе. Перед Сашей.

Аля смотрела на шкатулку и чувствовала, как внутри что-то рвётся. Не ломается — а именно рвётся, как ткань, как бумага, как кожа. Тихо, беззвучно, но необратимо.