Книга Бедная овечка, страница 46 – Елена Лабрус

Но ромашка ничего не забыла.

О! Его запонка! Так вот она где! Аля подарила ему запонки с гравировкой «А.З.» на первую годовщину. Он потерял её года три назад, на дне рождения у Димы. Что она-то здесь делает?

Он потерял всего лишь запонку, а Димка с Ирой развелись. Оказалось, он ей изменял. Это был удар даже для Саши. Он и не подозревал. Нет, они с Димкой, конечно, не поссорились. Хоть Саша и не одобрял, это было личное дело друга — с кем делить постель. Он хорошо помнил, как напился на том дне рождения, как остро почувствовал себя несчастным в собственном удушливом браке и впервые вслух заговорил с Димкой о разводе. И тот его поддержал.

В итоге Димка развёлся, а Завьялов — нет.

Что-то ему подсказывало, что Иркина серёжка — маленькая, золотая, в форме капли — как-то с этим связана. Как и запонка. С тем, что кто-то прислал Ире фотографии мужа с другой женщиной. Нет, это была не его любовница, та сама была замужем. Сколько они потом с Иркой ни гадали, кому это было надо, так и не придумали. И серёжку так и не нашли, хотя искали вместе. А потом Ирка забрала детей и уехала. Димка теперь их почти не видит.

Мысленно Саша ещё был там, с ними, когда его рука потянулась к перевёрнутой фотографии.

Он похолодел, увидев красный крест, перечеркнувший лицо Марины от угла до угла. Она улыбалась, ветер трепал рыжие волосы, и этот крест…

Это было не просто страшно. Это пробирало до костей.

Одно дело — найти забытый билет или поднять брошенный цветок. Даже запонка и серёжка могли иметь невинное объяснение. Но красный крест на лице женщины, которую он когда-то любил, — это приговор, приведённый в исполнение.

Завьялов держал фотографию в руках и чувствовал, как холод пробирается от пальцев к запястьям, от запястий — к локтям и выше, к самому горлу.

Марина рассказывала ему об анонимных письмах, о слухах, переданных подругой. Он слушал, кивал, сопоставлял. Но одно дело — слышать. Другое — держать в руках трофей. Вещественное доказательство того, что женщина, с которой он жил пять лет, не просто им манипулировала. Она уничтожала всех, кто был ему дорог. И хранила память об этом в деревянной шкатулке.

Он перевернул фотографию. На обороте — ничего. Только дата: год, когда Марина уехала.

Дальше лежало ещё одно фото. Александр знал, кто на нём, ещё до того, как взял его в руки.

Знал — и всё же сомневался, пока не перевернул.

Настя. Сердце с такой силой ударилось о рёбра, что в груди стало больно.

Какая же она красивая на этой фотографии!

Как же невыносимо он по ней скучал, хоть и не сознавался в этом даже себе. Хоть она его, по сути, и предала, но ей, похоже, была уготована та же участь — остаться в его жизни всего лишь фото, перечёркнутым красным фломастерным крестом.

Саша сидел на полу гардеробной, среди платьев и обуви жены, и смотрел на содержимое шкатулки, разложенное перед ним, как экспонаты в музее.

Музей одной женщины. Музей одержимости.

Каждая вещь — трофей. Каждый трофей — устранённая соперница. Каждая устранённая соперница — ещё один шаг к Але. И ещё один год с ней.

Не по любви — по инерции, из жалости, из чувства вины.

Саша аккуратно — очень аккуратно, как сапёр, — сложил всё обратно в шкатулку. Закрыл крышку. Посмотрел на свои руки: абсолютно спокойны. Ни дрожи, ни пота. Словно он только что прочитал скучный отчёт, а не обнаружил, что его жена — манипулятор, ломающий чужие жизни, чтобы удержать его рядом.