Книга Чужой ребенок, страница 49 – Элли Чэндлер

— Я не готова, — сказала я наконец.

— Знаю.

— Мне нужно время.

— У меня оно есть. — Он взял приборы. — Ешьте рыбу, остынет.

Мы просидели до половины второго.

Разговор пошёл дальше сам, и мы говорили про всё подряд: про его мать в Медведково, про мою мать в Волгограде, про его первую машину, про то, как я в двадцать три ночевала в офисе на стульях перед первым процессом.

Я смеялась. Три раза, по-настоящему, с запрокинутой головой.

Я поймала себя на этом и не стала себя одёргивать.

В час ночи метрдотель заглянул спросить, отпускать ли музыкантов. За стеной их сидело трое: скрипка, виолончель, рояль.

— Пусть играют, — сказал Станислав. И посмотрел на меня: — Позволите?

— Что?

Он поднялся и отвёл портьеру.

Основной зал стоял пустой. Столы под белым, стулья на них ножками вверх, свет приглушён до половины. У дальней стены три музыканта в чёрном.

Я вышла в этот зал в красном платье и остановилась.

— У меня стопы, — сказала я. — Я не смогу.

— Так снимите.

Я посмотрела на него.

Потом села на подоконник, расстегнула и стянула туфли, одну за другой, и поставила их рядом. Паркет под ногами оказался тёплым.

Заиграли что-то медленное, старое.

Он подошёл, взял мою правую руку в свою и положил ладонь мне на спину, на открытое место между лопаток. Ладонь была сухая и очень тёплая, и я вспомнила зал с зеркалами и его пальцы вдоль позвоночника.

Мы двинулись.

Я стояла босиком на паркете, в трёхстах тысячах шёлка, в пустом ресторане, и танцевала с человеком, читавшим мои справки стоя.

Первую минуту меня всё-таки трясло.

Потом отпустило.

Я положила лоб ему в плечо и закрыла глаза, и вот тут в меня наконец вошло всё сегодняшнее, целиком: экран, тишина, колени, снег на крыльце.

Я стояла и дышала.

Он не сказал ни слова и вёл меня очень медленно, и рука у него на моей спине лежала спокойно.

Впервые за четыре месяца мне не надо было держать лицо.

Я проснулась от света.

Он шёл отовсюду. Я лежала на боку, в незнакомой комнате, под тяжёлым одеялом, и в трёх метрах от меня стояла стеклянная стена, а за ней — город сверху, крыши в снегу и низкое февральское солнце.

Секунд десять я не понимала ничего.

Потом собрала: Дмитровка, музыканты, паркет под босыми ногами. Дальше машина, лифт, его голос — «до Автозаводской сорок минут, вы спите на ходу». Гостевая комната в конце коридора. Он показал мне дверь, пожелал спокойной ночи и ушёл к себе.

Я села.

Красное платье висело на спинке кресла. Рядом, на сиденье, лежали сложенные джинсы, свитер и новые носки с биркой.

Я посмотрела на эту стопку и почему-то на ней задержалась.

Мужчина в час ночи привёз домой женщину в вечернем платье и позаботился о том, чтобы утром ей было во что одеться.

Раньше со мной такого не делали.

В квартире стояла тишина.

Я прошла босиком по коридору. Двести метров, наверное, — гостиная в два света, кухня островом, книжные полки во всю стену. Никакого блеска. Серый камень, дерево, три картины, и все три — виды каких-то заводов.

На кухонном острове был накрыт завтрак.

Тарелка под крышкой, кофейник, стакан с соком, две таблетки в блистере от головы. Рядом лежала записка на плотном картоне — том самом, с моих приглашений.

«Екатерина Андреевна.

Я уехал в семь, у меня совет. Ешьте, спите дальше, ключ на консоли у входа. Водитель внизу до вечера, распоряжайтесь.