Книга Чужой ребенок, страница 47 – Элли Чэндлер

Разбираться, что мне подставили — плечо или поводок, я собиралась на свежую голову.

— Вы едите сегодня что-нибудь?

— Я не помню.

— Я помню. — Он повернул на Тверскую. — Вы весь вечер держали один бокал воды.

— Мне некуда было.

— Теперь есть.

Мы остановились у ресторана на Большой Дмитровке. Первый этаж старого дома, три окна, свет тёплый.

Часы на панели показывали двадцать три сорок.

— Он закрыт, — сказала я.

— Для города закрыт.

Метрдотель открыл нам дверь сам и провёл через пустой основной зал в кабинет за портьерой: стол на двоих, диван, лампа под абажуром. За стеной кто-то настраивал скрипку.

Я села и только тут поняла, до чего у меня болят стопы.

— Мне ничего не заказывайте острого, — сказала я. — Я третий месяц на гречке.

Он засмеялся.

Ели мы молча минут двадцать.

Мне принесли бульон и рыбу, и я съела всё, до последнего куска, чего со мной не случалось с ноября. Организм, оказывается, ждал разрешения.

Станислав налил мне вина на два пальца.

— Пейте медленно. Вы худая и пустая.

Я выпила. По телу пошло тепло, и следом за ним поднялось всё, что я держала с шести вечера.

Я поставила бокал и посмотрела на него.

— Станислав.

— Да.

— Вы сегодня в холле взяли меня за руку при восьмидесяти свидетелях.

— Взял.

— Зачем?

Он отложил приборы и вытер губы салфеткой, не торопясь.

— Отвечать честно?

— Иначе нет смысла разговаривать.

— Чтобы все увидели.

Я держала спину прямо.

— Я три месяца работаю у вас в подвале, — сказала я. — Вы сняли мне квартиру. Вы оплатили этот вечер. Сегодня вы провели меня через холл под руку и не убрали ладонь. Я привыкла понимать условия.

— Условий нет.

— Люди с вашими деньгами не делают ничего без условий.

— Люди с моими деньгами вообще-то разные бывают. — Он откинулся на спинку. — Но я вас понял. Спрашивайте прямо.

Я собралась и спросила прямо.

— Вы всё это делали, чтобы я стала вашей?

Он молчал секунды три.

— Нет, — сказал он. — Я всё это делал, потому что вы дали мне разобрать двадцать шесть коробок так, как их не разобрал бы никто на рынке. За это я вам платил восемьдесят тысяч и до сих пор считаю, что должен вам денег.

— А холл?

— А холл — это уже другое.

Он поставил локти на стол.

— Хотите — расскажу с самого начала. Только я плохо это умею, я двенадцать лет так не разговаривал.

— Расскажите.

— Я вас первый раз увидел в две тысячи двадцать втором, — сказал он. — Тверской арбитраж. Я сидел на той стороне, четвёртым, меня привезли смотреть, как нам выигрывают дело.

— Я вас не помню.

— Меня там никто не помнит, я молчал. — Он повёл плечом. — Вы вышли к трибуне с одной папкой. Без помощников, без коробок. И за сорок минут разобрали позицию. Её пятеро мужиков собирали два месяца.

— У вас была слабая позиция.

— У нас была нормальная позиция, вы её сделали слабой. Это разные вещи. — Он посмотрел на меня. — Я потом три дня читал протокол. Я хотел понять, где мы просели, и понял: вы читали дело не для победы. Вы читали, пока не поняли, как оно устроено. Это редкость.

Я молчала.

— В ноябре я вас узнал в коридоре у Разумовского.

— Вы сказали, что не сразу.

— Я соврал. — Он усмехнулся. — Я узнал вас за секунду. Женщина в чужой куртке, на два размера больше, и в кроссовках поверх колготок собирает с пола свои бумажки. И это Соловьёва.