Книга Чужой ребенок, страница 45 – Элли Чэндлер

Я слушала это и понимала простую вещь. Никого из них по-настоящему не занимала ни правда, ни я, ни ребёнок. Им достался прекрасный вечер. Им достался сюжет: приехать домой, обзвонить друзей и рассказывать месяц.

Три месяца назад эти же люди с тем же аппетитом пересказывали, как юристка Соловьёва предлагала беременной деньги за аборт.

Я стояла среди них и держала спину прямо.

Вика вышла из бального зала последней.

Она шла вдоль стены, прижимая к лицу маленькую белую сумочку, боком, поддерживая живот свободной рукой. Волосы упали вперёд, туфли на низком ходу цокали редко.

Холл замолчал.

Она прошла мимо восьмидесяти человек, и никто не сказал ей ни слова. Никто не отвернулся — все смотрели.

Кто-то поднял телефон и снимал.

У гардероба она остановилась. Гардеробщик подал ей пальто, она стала надевать его одной рукой, не опуская сумочку от лица, и рукав не находился, и она тыкала в него локтем.

Я смотрела на это.

И вот тут во мне поднялось то, чего я не планировала.

Мне стало её жалко.

Не как подругу. Никакой подруги не существовало никогда, я это уже понимала. Мне стало жалко женщину на восьмом месяце, стоящую у чужого гардероба под восемьюдесятью взглядами и телефонной камерой, и я вспомнила себя на крыльце бизнес-центра в халате, и меня замутило от того, до чего это похоже.

Я сделала полшага вперёд.

Станислав тронул меня за локоть.

— Не надо, — сказал он тихо.

Я остановилась.

Вика справилась с рукавом, развернулась и в дверях на секунду опустила сумочку.

Она нашла меня глазами через весь холл.

Лицо у неё было мокрое, размазанное, и смотрела она без ненависти. Она смотрела с удивлением. Она до этой минуты искренне считала, что всё сойдёт.

Двери закрылись за ней.

Я стояла и держала в себе этот взгляд.

Меня резануло вот чем. Она не считала себя виноватой ни секунды. Восемь лет дружбы, чужая постель, чужие деньги, ребёнок от третьего мужчины — и в её голове всё это укладывалось во что-то простое и допустимое. Ей не повезло, вот и всё.

Я поняла, что никогда не получу от неё того, чего ждала.

Я ждала, оказывается, признания. Не суда, не денег — я хотела услышать от неё: Кать, я знала, что делаю, и делала это с тобой намеренно.

Этого не будет. Такие женщины умирают в убеждении, что их затравили.

Сергей поймал меня у входа в кабинет.

Я шла подписывать бумаги, он вынырнул сбоку от колонны и схватил меня за рукав платья, у самого локтя.

— Кать. Подожди.

Он держал крепко. Шёлк собрался у него в кулаке.

Холл смотрел на нас.

— Отпусти рукав, — сказала я.

— Ты не понимаешь, что ты сделала. — Он говорил быстро, шёпотом, наклонившись к моему лицу. — Меня завтра уволят. Мне сорок лет. У меня кредит на машину. Ты меня похоронила при всех, я после такого работу не найду.

— Отпусти рукав.

— Я на коленях перед тобой стоял!

— Я видела.

— Кать, ну скажи им хоть что-нибудь. — Он дёрнул ткань. — Ты же можешь. Одно слово скажи, и всё уляжется, они тебя слушают. Скажи, что я тоже жертва.

Я посмотрела на его кулак.

Четыре года эта рука лежала у меня на плече по утрам. Этой рукой он толкнул меня о стену.

Я взялась двумя пальцами за его запястье и сняла его руку с себя. Потом провела ладонью по рукаву сверху вниз, разглаживая шёлк, — раз, другой.

Так стряхивают с одежды грязь.