Книга Пышка для главврача, страница 4 – Эвелин Найт

— Вот здесь. Видите этот участок? Если мы добавим нагрузку диуретиками, паренхима не справится. Плюс у пациента возрастные изменения сосудистой стенки — вот здесь, здесь и здесь. Это повышает риск острого повреждения почек.

Он смотрел на экран, но я чувствовала — его внимание сместилось. Со снимка — на меня. На то, как я дышу. На изгиб моей талии под белым халатом. На мои руки с коротко подстриженными ногтями без маникюра — рабочие руки реаниматолога. На мои пальцы, всё ещё указывающие на экран. Это ощущение было таким острым, почти невыносимым, что я запнулась на полуслове.

— Я понял. Спасибо.

Он не отошёл. И я не отошла. Мы стояли слишком близко, и это «слишком» звенело между нами, как натянутая струна перед тем, как лопнуть. Я подняла глаза и встретилась с его взглядом. Серые глаза смотрели на меня — но уже не холодно, не оценивающе. Совсем по-другому. Так, как не должен смотреть начальник на подчинённую в первый рабочий день. Оценивающе — да, но с явным мужским интересом. Жадно. С толикой любопытства, от которого у меня запылали щёки и участился пульс.

— Вы свободны, Мелихова.

Я вышла из кабинета на ватных ногах. Прислонилась спиной к стене в коридоре, прижала холодные ладони к горящим щекам и выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле.

«Только не это. Кира, ты обещала себе. Ты дала себе слово после Серёжи и его гантелей. Никаких романов на работе. Тем более — с таким. С красивым, властным, недоступным мужиком, который посмотрит на тебя, переспит, наиграется и выплюнет, как косточку от оливки. Забудь. Забудь этот взгляд. Забудь этот запах. Забудь это чёртово ощущение, будто ты стоишь на краю обрыва и хочешь шагнуть вниз».

Но забывать категорически не хотелось.

И это было самое страшное.

Прошла неделя.

Целых семь дней я честно пыталась выкинуть тот дурацкий эпизод из головы. Честное пионерское, честное комсомольское, честное врачебное. Убеждала себя, что мне показалось, что у меня разыгралось воображение на фоне хронического недосыпа и профессионального выгорания, что Артём Сергеевич смотрит так на всех — просто у него такое строение глаз, такая мимика, такая особенность зрительного контакта. Ничего не помогало. Вообще.

Потому что он действительно смотрел.

Не постоянно. Не открыто. Не так, чтобы кто-то мог заметить и пустить сплетни. Но каждый раз, когда наши пути пересекались — в коридоре, на планёрке, в ординаторской, в столовой, — я ловила этот его особенный взгляд. Быстрый, как удар скальпеля, цепкий, ощупывающий. Он обводил меня глазами — лицо, шею, плечи, грудь под халатом, бёдра, — и отводил взгляд первым. Всегда первым. Никогда не давал мне поймать его с поличным. Это была какая-то странная, изматывающая игра, в которую я не собиралась играть, но уже проигрывала вчистую.

И ещё он стал назначать меня на самые сложные случаи.

Сначала я пыталась убедить себя, что это признание моей квалификации. Ну правда — я хороший врач, у меня высокая выживаемость пациентов, я постоянно учусь и читаю новые исследования. Логично, что новый главврач заметил мои показатели и решил доверять мне сложных больных. Логично. Рационально. Профессионально.

Но когда в среду он лично зашёл в реанимацию и попросил меня ассистировать ему на срочной операции — хотя в больнице полно хирургов и вообще я реаниматолог, а не операционная сестра, — мои рациональные объяснения начали трещать по швам.