Книга Пышка для главврача, страница 11 – Эвелин Найт

Когда последнего пациента — молодого парня двадцати трёх лет с разрывом селезёнки и внутренним кровотечением — перевели в палату интенсивной терапии, стрелки на часах показывали начало пятого утра. За окном уже серело — тот самый предрассветный час, когда мир замирает перед новым днём. Я вышла из операционной, стянула маску, шапочку, сдёрнула бахилы и просто прислонилась спиной к холодной кафельной стене, чувствуя, как гудят ноги и дрожат руки. Адреналин уходил, оставляя после себя звенящую пустоту и дикую, нечеловеческую усталость, которая накатывала волнами.

— Кофе? — раздался над ухом знакомый низкий голос.

Я повернула голову. Артём стоял рядом — такой же вымотанный, с тёмными кругами под глазами, в хирургическом костюме, который облеплял его плечи и грудь. Волосы взлохмачены после шапочки, на лбу — красная полоса от хирургической маски. И всё равно он был невозможно, до скрежета зубовного красив в этом своём измотанном виде.

— Кофе, — выдохнула я, чувствуя, что голос сел. — И, может быть, сразу цианистый калий. Для полного счастья.

Он тихо рассмеялся — устало, но искренне, — и кивнул в сторону своего кабинета:

— Пойдём. У меня есть нормальный кофе, не та бурда из автомата, которую вы тут пьёте.

Надо было сказать «нет». Надо было пойти в ординаторскую, выпить растворимой гадости, принять душ и поехать домой отсыпаться. Но я слишком устала, чтобы бороться. Слишком устала, чтобы притворяться, что я не хочу пойти с ним. Что я не хочу его. Что я всё ещё могу сопротивляться.

В кабинете было темно — только настольная лампа горела жёлтым пятном на полированной столешнице. Он включил кофемашину, и комната наполнилась горьковатым, уютным ароматом свежемолотых зёрен. Я опустилась на кожаный диван у стены, вытянула гудящие ноги в белых больничных кроксах и закрыла глаза. Господи, как же я устала. Каждая мышца ныла, веки были свинцовыми, в голове стоял туман.

— Держи.

Он протянул мне чашку — из хорошего фарфора, а не из пластикового стаканчика. Кофе был чёрный, без сахара, именно такой, какой я люблю. Я не помнила, чтобы говорила ему об этом. Наши пальцы соприкоснулись на ручке чашки, и по моей руке пробежала дрожь — не от холода, от него. Я подняла глаза и увидела, что он смотрит на меня. Не как начальник. Не как коллега. Как мужчина, который устал ждать и больше не намерен.

— Кира, — тихо сказал он, забирая у меня чашку и ставя её на стол. — Иди ко мне.

Это не было приказом. Это была просьба. И я сама сделала шаг. Поставила чашку, подошла к нему вплотную, встала на цыпочки — он был выше меня почти на голову, — обвила руками его шею и прижалась губами к его губам.

— К чёрту, — выдохнула я ему в рот. — К чёрту всё. Я больше не могу. Я хочу тебя.

Дальше всё было как во вспышке — яркой, горячей, ослепительной. Он подхватил меня под бёдра, легко, будто я ничего не весила, прижал спиной к стене, и я обхватила его ногами, чувствуя, как его ладони скользят под свободную хирургическую футболку. Его пальцы легли на мою голую спину — горячие, жадные, чуть шершавые от постоянного мытья и антисептиков. Мы мешали друг другу, путались в завязках хирургических штанов, смеялись и ругались шёпотом, сталкиваясь носами и зубами.

— Чёртовы больничные тряпки, — прорычал он, дёргая завязку на моих штанах. — Кто вообще придумал эти дурацкие завязки?