Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 44 – Надежда Соколова

— Что ещё?

— Ещё — новости, — сказал он, и в его голосе было что-то, чего я не слышала раньше: не усталость, а что-то похожее на тепло. — Разные. В Гнилых Ключах — свадьба. Старший сын старосты женится. Приглашают. В Верхних — родился ребёнок. Мальчик. В Заречье — кто-то умер. Старик. В Сосновке — ничего. Но они спрашивали про нас. Про тебя. Про сад. Про шарлотки. Про сидр. Они слышали. Они знают. Они хотят попробовать.

— Попробовать?

— Купить, — сказал Гуннар, и в его голосе была не гордость, а что-то спокойное, уверенное, как у человека, который знает цену тому, что имеет. — Они хотят купить. Шарлотки. Сидр. Варенье. Они не могут приехать в Вельден. Но они могут приехать к нам. Или мы можем привезти. Я сказал: «Приезжайте. Или мы привезём».

Я кивнула. Я думала о том, что деревни — не просто оброк. Деревни — это люди. Люди, которые пережили зиму. Люди, которые хотят купить. Люди, которые хотят быть с нами. И я думала ещё: вот. Ещё одно. Ещё одно, что растёт. Ещё одно, что идёт дальше нас.

— Ещё, — сказал Гуннар, и я видела, что он не всё сказал, что у него есть что-то ещё, что-то важное. — В Сосновке староста спрашивал про землю. Про пустошь за холмом. Он говорит: «Если у вас есть земля, которую вы не используете, мы можем взять. В аренду. Под огороды. Под пастбище. Мы заплатим».

— Аренда, — пробормотала я, и слово повисло в воздухе, тяжёлое, настоящее, как что-то, что можно потрогать. — Это — деньги.

— Я сказал, что подумаем, — сообщил Гуннар, и в его голосе было спокойствие, но я видела, что он уже думает, уже считает, уже решает. — Я не стал решать без тебя.

— Подумаем, — согласилась я. — Но скорее да, чем нет. Земля пустует. Пусть работает.

Гуннар кивнул — коротко, по-своему, — и я знала, что он согласен, что он уже всё понял, что он уже строит планы.

Через неделю после того, как Гуннар вернулся из деревень, к усадьбе пришли люди. Это были не купцы, не гости и не старосты, а крестьяне. Я увидела их с крыльца — небольшая группа, человек двенадцать, стояли у калитки, переминаясь с ноги на ногу, и не решались войти. Сначала я подумала, что это кто-то из наших деревень — может быть, из Гнилых Ключей или из Сосновки, — но потом присмотрелась и поняла: нет. Это были не наши. Эти люди выглядели иначе: худее, темнее, беднее. Одежда на них была латаная-перелатаная — заплаты на заплатах, разных цветов, разной ткани, кое-где виднелись прорехи, зашитые грубыми нитками, — лица обветренные, серые, усталые, как у людей, которые давно не ели досыта и давно не спали спокойно. Руки у них были грубые, мозолистые, в трещинах, с чёрными ногтями, — руки, которые знали работу, но не знали отдыха. И глаза были такие — глубокие, тёмные, запавшие, — какие бывают у людей, которые прошли через голод, через холод, через страх, и не сломались, но и не забыли. Они стояли молча, не переговариваясь, не жалуясь, не прося, — просто стояли и ждали, и в этом ожидании было что-то, что брало за горло: достоинство. Настоящее. Не показное.

Я спустилась с крыльца — медленно, спокойно, не показывая, что внутри всё сжалось, что что-то дрогнуло, что что-то поднялось. Гвен уже стояла у калитки — скрестив руки, прямая, как копьё, — и её лицо было непроницаемым, но я знала, что она готова: к чему угодно, к кому угодно. Бертран вышел из конюшни — не спеша, вытирая руки о тряпку, — и встал поодаль, у стены, и его молчание было как стена, за которой можно укрыться. Волки показались из пристройки — молча, как всегда, — и встали у сарая, чтобы видеть, чтобы быть, чтобы напомнить: мы здесь, мы рядом, мы не дадим в обиду. И я видела, как крестьяне смотрят на волков — не со страхом, а с чем-то другим, с чем-то похожим на уважение, может быть, на надежду. Я подошла к калитке и спросила, что им нужно. Голос мой был ровный, но внутри я уже знала — по лицам, по глазам, по тому, как они стоят, — что это не просьба о помощи, а что-то большее.