Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 42 – Надежда Соколова

— Чтобы печь быстрее.

Я держала одну форму в руках — тяжёлую, гладкую, холодную, — и не могла наговориться. Железная, ровная, настоящая. Таких у нас не было. Таких здесь вообще не было…

Пока мы разгружали, Астрид и Сигрид уже замесили тесто. Они знали, что купцы приедут, — знали за неделю, — и испекли шарлотки заранее: шесть штук, золотистых, с яблоками, с корицей, с сахарной корочкой, — и они стояли на столе, на деревянной доске, тёплые ещё, и от них шёл тёплый, сладкий, яблочный запах, который наполнял дом и не давал дышать. Готфрид подошёл — медленно, вдумчиво, — посмотрел, отрезал кусок, попробовал. Долго жевал — так долго, что я начала думать, что он не скажет ничего, — и я видела, как его лицо меняется, как что-то в нём сдаётся, как что-то признаёт. Потом произнёс, и голос его был тихий, почти торжественный:

— Это — то же самое. То, что я пробовал. То, что я продам при дворе.

— Берите, — сказала я, и голос мой был ровный, спокойный, хотя внутри всё пело. — Все шесть. На пробу. Если понравится — привозите муку, сахар, яблоки. Мы будем печь. Каждый день. Сколько скажете.

— Каждый день, — повторил он, и в его голосе была не жадность, а что-то другое: расчёт, но не холодный, а тёплый, как будто он уже видел это — каждый день, каждую неделю, каждый месяц, — как будто он уже строил планы, большие, настоящие. — Хорошо. Я вернусь через две недели. С мукой, с сахаром, с яблоками. Деньги пополам.

— Пополам, — согласилась я. — Но с условием. Вы привозите всё, что нужно. Мы печём. Вы продаёте. Деньги — пополам. Если не продадите — не платите. Если продадите — платите. Честно.

— Договорились, — ответил Готфрид, и протянул руку, и я пожала её, и его рука была сухая, крепкая, надёжная, и я знала, что он не обманет, что он из тех, кто держит слово, что с ним можно иметь дело.

Он заплатил в тот же вечер — за шарлотки, которые забирал, и вперёд, за следующие, — и золото легло на стол: тяжёлое, жёлтое, настоящее, — и Марта пересчитала его дважды, водя пальцем по монетам, и Гуннар записал в книгу, ровно, аккуратно, без ошибок. Купцы уехали — с шестью шарлотками, завёрнутыми в холстину, с улыбками, с обещанием вернуться, — и телеги катили по дороге, и снег под колёсами чавкал, и солнце — весеннее, настоящее, тёплое — светило им в спину. Я стояла на крыльце и смотрела, как их телеги исчезают за поворотом: сначала одна, потом вторая, потом только точки, потом ничего.

Гуннар уехал в деревни на следующее утро после отъезда купцов. Он оседлал вороного мерина — того самого, которого купил ещё осенью, — и я стояла у калитки и смотрела, как он спускается по холму: прямой, спокойный, в тёплом плаще — тёмном, плотном, с капюшоном, — с папкой за плечом — той самой, кожаной, с завязками, — и я видела, как он идёт, как он дышит, как он смотрит. Он не взял с собой ни волков, ни Бертрана, ни Гвен — никого. Сказал, и голос его был спокойный, как у человека, который знает, что делает:

— Я еду не пугать. Я еду смотреть. Если я привезу волков — они расскажут мне то, что я хочу услышать. А если я приеду один — они расскажут мне то, что есть.

Я кивнула — медленно, вдумчиво. Он был прав. Гуннар всегда был прав в таких вещах. Он знал людей — не так, как я, не сердцем, а умом, — знал, как с ними говорить, как молчать, как спрашивать, когда надавить, а когда отпустить. Я не стала его задерживать. Только спросила, и голос мой был ровный, хотя внутри всё сжималось: