Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 46 – Надежда Соколова

— Сколько вас?

— Двенадцать человек, — отозвался старший, и я видела, как он говорит: спокойно, без подобострастия, но и без вызова. — Но не все пришли. Остальные ждут. Если вы согласитесь, придут все. Сорок семей. Может быть, больше.

— Сорок семей, — повторил Гуннар, и в его голосе было что-то, чего я не слышала раньше: не удивление, а расчёт, быстрый, точный, как у человека, который уже видит цифры, поля, дома, людей, — уже строит в голове деревню. — Это много. Целая деревня.

— Мы знаем, — кивнул старший, и в его голосе была та же твёрдость. — Мы не просим всё сразу. Мы просим место и защиту. Мы готовы платить оброк. Мы будем работать. Мы не боимся работы.

Гуннар молчал — долго, вдумчиво, — и я видела, как он думает, как он считает, как он взвешивает. Потом спросил, и голос его был острый, как нож:

— Какой оброк вы готовы платить?

Старший объяснил — честно, без торга, без уверток, как говорят люди, которым нечего терять, но есть что предложить:

— Как у ваших деревень. Мы слышали. Зерном. Скотом. Работой. Мы согласны. Мы не торгуемся. Мы просто просим.

Гуннар спросил, и я видела, что он проверяет их, что он хочет знать всё, что он не поверит на слово:

— От кого нужна защита?

Старший пояснил, и в его голосе была не жалоба, а правда, голая, тяжёлая, как камень:

— От соседей барона. От их людей. От поборов. От набегов. От всего. Мы под вами. Вы за нас.

Гуннар кивнул — медленно, вдумчиво, — и потом посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Как будто спрашивал: ты уверена? Ты готова? Ты понимаешь, что это значит? И я посмотрела на него — и кивнула. И произнесла, и голос мой был ровный, спокойный, но внутри всё пело, всё знало, всё решало:

— Земля есть. За холмом. Пустошь. Мы думали сдать в аренду. Но можно иначе. Можно дать вам. Под дома. Под огороды. Под пастбище. Не в аренду, а в держание. Вы платите оброк. Мы защищаем. Вы работаете. Мы живём. Вместе.

— Вместе, — повторил старший, и я видела, как что-то дрогнуло в его лице, как что-то прошло по нему, как что-то, чего он не ожидал, — может быть, надежда, может быть, благодарность, может быть, что-то, что он уже давно не чувствовал. — Это хорошо. Это то, что нужно.

Гуннар добавил, и голос его был спокойный, но в нём была та твёрдость, которая берётся из знания:

— Дома старые. Чинить не на что. Мы можем помочь. Лес есть. Инструмент есть. Руки есть. Если вы будете работать — мы дадим материал. Вы построите и останетесь.

— Останемся, — заверил старший, и в его голосе была не клятва, а что-то большее: решение. — Мы останемся. Не уйдём. Мы ваши.

Я предложила, и голос мой был спокойный, но внутри всё считало, всё решало, всё взвешивало:

— Часть может переехать. В наши деревни. В Гнилые Ключи. В Верхние. В Заречье. В Сосновку. Там есть места. Там есть дома. Там есть земля. Если вы рукастые и умелые — вы нужны. Вы пригодитесь.

— Мы рукастые, — подтвердил старший, и в его голосе была не похвальба, а знание. — Мы умелые. Мы всё умеем. Мы плотники. Мы кузнецы. Мы пахари. Мы с топором с детства. Мы с плугом с детства. Мы не боимся работы.

Я посмотрела на Гуннара. Он кивнул — коротко, по-своему, — и я знала, что он согласен, что он уже всё понял, что он уже строит планы. Я подвела итог, и голос мой был твёрдый, как у хозяйки, которая знает, что делает: