Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 40 – Надежда Соколова

Я осталась в доме. Со мной — Гвен, Ирма, Ивар и Гуннар. Гвен было пошла с волками — она любила лес, любила ходить, любила быть там, где нет людей, — но вернулась: сказала, что ей надо наточить ножи, а лес подождёт. И я видела, как она садится у печи, как берёт камень, как водит по лезвию, — и звук вж-ж-ж, вж-ж-ж наполнил дом, и это было как метроном, как сердцебиение, как что-то, что всегда с нами. Ивар остался — у него были инструменты, которые надо было чистить после зимы: скальпели, ножницы, иглы, зажимы, — и он раскладывал их на столе, и они блестели на свету, и он дышал на них, и протирал замшей, и я знала, что он готовится, что он ждёт, что он тоже часть этого. Ирма занималась травами — сухими, пахучими, живыми, — которые надо было перебрать, связать, подписать, развесить, — и её пальцы двигались быстро, точно, как у музыканта, и запах трав смешивался с запахом дыма и весны. Гуннар — бумагами, которых становилось всё больше: письма, счета, планы, договоры, — и он сидел за столом, и перо скрипело, и чернила ложились ровно, и я знала, что он думает о будущем, что он строит его, что он держит нас всех в порядке. А я пошла на кухню — к печи, к тесту, к тому, что я умела, — и надела фартук, и засучила рукава, и начала.

Мы работали весь день. Я пекла хлеб — простой, серый, из муки, которую привёз Гуннар, — и мука была хорошая: чистая, белая, без комков, и тесто поднималось легко, как никогда, как будто амулеты в фундаменте делали своё дело. Я месила — руками, в муке, в тесте, — и чувствовала, как тесто живое, как оно дышит, как оно растёт под ладонями. Гвен точила ножи — сидела у печи, на низкой скамейке, водила камнем по лезвию, — и в доме стоял ровный, шипящий звук: вж-ж-ж, вж-ж-ж, — и этот звук был как метроном, как сердцебиение, как что-то, что всегда с нами. Ивар чистил инструменты — раскладывал их на столе, длинным рядом, — и они блестели на свету, и он смазывал их, проверял, дышал на них, протирал замшей, — и я видела, что он любит это, что это его дело, его жизнь. Ирма перебирала травы — сушёные, прошлогодние, — и от них шёл терпкий, горький, живой запах, и этот запах смешивался с запахом хлеба и дыма, и в доме становилось тепло, густо, хорошо. Гуннар писал — что-то в книге, что-то на отдельных листах, — и я видела, как он хмурится, считает, записывает, как перо скрипит, как чернила ложатся ровно, и знала, что он строит наше будущее, что он держит нас всех.

К полудню вернулись волки. Они принесли двух зайцев и птицу — небольшую, но жирную, — и я видела, как они идут: усталые, мокрые, но довольные. Хельге вывалил добычу на стол — на тот самый стол, где мы ели, где мы считали, где мы жили, — и я увидела, что у него на руке царапина: свежая, красная, длинная, от запястья до локтя. Я позвала, и голос мой был резкий, потому что я испугалась:

— Ивар.

Он подошёл — быстро, спокойно, — посмотрел, взял мазь, перевязал. Хельге не поморщился — он никогда не морщился, — и я видела, что он даже не смотрит на руку, что он смотрит на меня. Он посмотрел на меня — спокойно, как всегда, — и сказал:

— Лес просыпается. Скоро будет много всего.

Я кивнула — медленно, вдумчиво, — и потом сказала:

— Иди в пристройку. Отдохни. Обед будет через час.

Он ушёл — бесшумно, как всегда, — и я взяла зайцев и понесла на кухню. Астрид и Сигрид ещё не вернулись из огорода — они работали там дотемна, как и все, — и я разделала зайцев сама. Это было не трудно. Я научилась за зиму — руками, памятью, телом. Я резала — быстро, точно, — чистила, складывала в чугунок, и кровь была на руках, и запах был густой, сытный, живой. Потом поставила на огонь — с кореньями, с луком, с травами Ирмы, — и дом наполнился запахом: тёплым, сытным, живым.