Книга Молчание нимфы и мечты орка, страница 27 – Лина Ровак

Он ушёл, не дожидаясь реакции. Но в коридоре позволил себе улыбнуться.

Впервые за много дней это была настоящая улыбка. Не кривая усмешка воина. Не оскал перед боем. А простая, человеческая или, вернее, орочья улыбка.

Улыбка того, кто поправил одеяло и остался незамеченным.

День не задался с самого начала.

Сначала Лиара проснулась от грохота где-то внизу, во дворе замка, что-то упало, разбилось, и орки орали друг на друга так, что стены дрожали. Потом завтрак оказался холодным и пресным. Гарра не пришла, вместо неё явился угрюмый слуга, который молча поставил поднос и вышел, даже не взглянув на пленницу. А потом пошёл мокрый, тяжёлый, серый снег. И небо за окном слилось с горами в одну унылую массу.

Но настоящая катастрофа случилась позже.

Лиара сидела на полу. Она давно обнаружила, что на полу, на шкурах, думается лучше, чем на кровати или подоконнике. Перед ней лежал уголёк, подобранный у камина, и она рисовала на каменной плите карту звёздного неба.

Это было не просто развлечение. Это был способ не сойти с ума.

Каждую ночь она запоминала расположение звёзд в крошечном окне. И каждое утро переносила увиденное на камень, чтобы проверить, не сбилась ли память. Созвездия были те же, что и над Рощей, просто смещённые, сдвинутые к северу. Она чертила их углём: вот Древо Жизни, вот Чаша, вот Крылатый Змей, вот Три Сестры…

Звёзды были её компасом. Её связью с миром. Её доказательством того, что за этими стенами всё ещё существует небо, под которым танцуют её Сёстры.

Она так увлеклась, что не услышала шагов. Не услышала, как засов лязгнул, как дверь распахнулась.

А потом он вошёл.

Без стука. Без предупреждения. Просто возник огромный на пороге, заполнил собой всё пространство, и его голос прогрохотал:

— Я пришёл спросить…

Он осёкся.

Лиара замерла. Уголёк выпал из её пальцев и покатился по полу. На одно бесконечное мгновение она встретилась с ним взглядом, и увидела в его золотых глазах удивление. А потом что-то сломалось.

Не в нём. В ней.

Тело среагировало раньше разума. Раньше, чем она успела напомнить себе, что он ни разу не причинил ей вреда. Раньше, чем вспомнила про цветы, про книги, про нелепое «тазующие в лунном сиянии». Инстинкт древний, первобытный, вбитый в кровь миллионами лет эволюции заорал: «Опасность! Беги!»

Но бежать было некуда.

И тогда она сделала то, чего не делала с самого первого дня плена.

Она забилась в угол.

Буквально. Вскочила, метнулась к стене, туда, где за тяжёлым гобеленом была глубокая ниша, и вжалась в неё спиной. Плечи сжались. Колени подтянулись к груди. Руки обхватили плечи. Она стала маленькой. Такой маленькой, какой только могла стать взрослая нимфа.

И задрожала.

Гор'тах застыл на пороге.

Он смотрел на неё, на сжавшуюся фигуру в углу, на расширенные от ужаса глаза, на побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в собственную одежду. И не мог пошевелиться. В его груди что-то рухнуло. Обвалилось, как подмытая водой скала.

— Я… — начал он и осёкся.

Что он мог сказать? «Я не хотел тебя напугать»? Но он напугал. «Я не сделаю тебе больно»? Но она уже чувствовала боль. Не физическую, другую, ту, что гнездилась в самой глубине её существа.

Он стоял и смотрел. А она дрожала и смотрела на него.

Её взгляд был взглядом загнанного зверя. Не гордого, не надменного. Того, прежнего, что он видел в тронном зале. А сломленного. Доведённого до предела. Того, кто больше не может притворяться сильным.