Книга Крайние дома, страница 6 – Александр Фрост

Он застегнул куртку.

— Вы там не ночуете, я надеюсь?

— Нет.

— И не ночуйте, — сказал Литвин. — Не потому, что опасно. А потому, что нельзя спать там, где столько чужого.

Бригаду нашли через неделю.

Их было трое: инженер-геодезист Мельничук, техник и рабочий. Съёмку они делали в конце октября, работали в три захода, замёрзли и всё запомнили плохо.

— Тополиная? — сказал Мельничук. — Ну да, была Тополиная. Мы всю Слободу сняли, там сорок с чем-то дворов.

— Вы ставили какие-нибудь отметки на столбах?

— Мы вешки ставим, — сказал инженер. — Деревянные, с лентой. Их к весне все растащат обычно.

— А зарубки?

— Зачем? — искренне удивился Мельничук. — У нас прибор. Я координату беру и в память пишу. Мне на столбе резать незачем, я не в девяносто пятом году работаю.

Астахов положил перед ним три фотографии.

Три косые насечки на фонарном столбе. Три косые насечки на столбе калитки. Три косые насечки на воротах девятнадцатого дома.

Мельничук посмотрел.

— Не наше, — сказал он. — И вообще не пойму, чем это делали. Тут край не рваный, тут ровно. Ножом так не выйдет и стамеской не выйдет.

Он вернул снимки.

— Слушайте, а я эти зарубки видел, — сказал он вдруг.

Астахов замер.

— Где?

— Да там же, в Слободе, — сказал инженер. — Мы когда работали, я на одном столбе такое видел и подумал: странно, свежее.

— На каком?

— У крайнего дома, — сказал Мельничук. — Я запомнил, потому что мы там прибор ставили и я на этот столб опирался.

— Число не помните?

— Число не помню, а работали мы в Слободе в последних числах октября, — сказал он. — Двадцать восьмое-двадцать девятое, где-то так.

Астахов записал.

Радченко приехал по заявке о порче имущества девятого ноября.

Геодезисты видели насечки в конце октября.

А человек в пальто сказал ему в мае прошлого года, в Заречной роще, что метка ставится тогда, когда видящего не стало, и что за прошлый год по городу их было шестнадцать, из которых три — их.

— Костя, — сказал Астахов в трубку. — Мне нужны все, кто умер в Северодольске между двадцатым и двадцать девятым октября позапрошлого года.

— Мишань, ты вообще-то поджог ведёшь.

— Я знаю.

— Их будет человек двести.

— Пусть будет двести, — сказал Астахов.

К матери Астахов поехал в конце февраля.

Нина Егоровна открыла дверь и первым делом сказала:

— Ты седой стал на висках.

— Тридцать шесть лет.

— Отец в тридцать шесть был чёрный как грач, — сказала мать. — Разувайся.

Они сели. Она поставила чайник, достала варенье, спросила, ест ли он, и он сказал, что ест, и это был их обычный разговор, которому шёл четвёртый год.

— Мам, — сказал Астахов. — Тётя Рая.

Нина Егоровна поставила банку.

— Опять.

— Опять.

— Я тебе в октябре всё сказала, — проговорила она. — Работала в переплётной. Пальцы в клее. Уехала в семьдесят пятом.

— Я нашёл дочь, — сказал Астахов.

Мать очень медленно села.

— Ольгу?

— Ольгу.

— Живая?

— Живая, — сказал Астахов. — Ей шестьдесят пять лет. Она была здесь, у моей калитки, двадцать девятого ноября.

Нина Егоровна долго молчала.

— Что она хотела? — спросила она наконец.

— Сказала, что она из наших. Что род не два, а три, и что третий вычеркнул дед в семьдесят пятом.

Мать взялась за край стола.

— Вычеркнул, — повторила она.

— Мам, что было в семьдесят пятом?

— Я тебе сказала: мне было двенадцать.