Книга Крайние дома, страница 5 – Александр Фрост

И он проходил ровно по трём дворам.

Астахов стоял на снегу и заставлял себя думать медленно.

Метки поставили в ноябре позапрошлого года.

Проект планировки утвердили в апреле прошлого.

Пять месяцев разницы. Метки — раньше.

Значит, тот, кто ставил насечки, не мог знать про будущий съезд.

Значит, это совпадение.

Он стоял на снегу ещё минут десять, и ему очень не хотелось соглашаться с этой мыслью, и он трижды поймал себя на том, что ищет, как её обойти.

Гринько сказал ему когда-то, в апреле позапрошлого года: вы за полгода стали видеть слишком много редкого, а редкое потому и редкое, что его мало.

Кожухарь сказал в декабре: у вас два разных факта, и второй никуда не делся оттого, что первый оказался скучным.

Астахов достал телефон и позвонил Шмелёву.

— Костя. Проектировщик кто?

— Чего?

— Проект планировки. Кто разрабатывал?

Шмелёв зашуршал бумагами.

— Проектная организация «Гражданпроект-Юг», — сказал он. — А что?

— Когда начали разрабатывать?

— Э-э... Договор от... — Шмелёв нашёл. — От пятнадцатого сентября позапрошлого года.

Астахов постоял.

— То есть проект начали делать в сентябре, — сказал он. — А утвердили в апреле.

— Ну да, полгода, это нормальный срок.

— А изыскания? Геодезия? Кто-нибудь на местности работал?

— Сейчас гляну... — Шмелёв замолчал. — Ох ты. Мишань.

— Что?

— Топографическая съёмка территории, — прочитал Шмелёв. — Выполнена в период с двадцатого октября по десятое ноября позапрошлого года.

Астахов смотрел на овраг.

— В Слободе три недели ходили геодезисты, — сказал он. — С рейками и приборами.

— И ставили точки, — сказал Шмелёв. — Мишань, они же метки ставят. Они на местности отмечают, где что.

— Чем?

— Да чем придётся, — сказал Шмелёв. — Краской, колышками. На столбах — зарубками.

Астахов долго молчал.

— Костя, — сказал он. — Найди мне бригаду, которая делала съёмку.

Литвин приехал в Слободу сам, без звонка, через неделю после второго пожара.

Астахов нашёл его у пепелища девятнадцатого дома: дворник стоял у обгоревшего забора, в своей рабочей куртке, с сумкой на плече, и смотрел.

— Гордей Никитич.

— Товарищ майор. — Он не обернулся. — Я на автобусе, у меня выходной.

— Зачем приехали?

— Послушать, — сказал Литвин.

Он постоял ещё немного и повернулся.

— Ничего, — сказал он. — Я тут четвёртый час хожу. По улице прошёл трижды, у оврага постоял. Ничего.

— И что это значит?

— Это значит, что тот, кто жёг, тут больше не появится, — сказал дворник. — И что среди сорока одного двора никто ни к чему не идёт.

Он поправил сумку.

— А ещё это значит, что я вам бесполезен, — сказал он.

— Почему?

— Потому что я слышу только тех, кто решает, — сказал Литвин. — А тут решали не тут. Тут исполняли.

Он посмотрел на дом двенадцать, стоявший через участок.

— Ваш? — спросил он.

— Мой.

— Хороший дом, — сказал Литвин. — Тяжёлый.

— В смысле?

Дворник помолчал.

— Я как из автобуса вышел, у меня в затылке потянуло, — сказал он. — Я думал, от пепелища. А оно от вашего.

Астахов посмотрел на него.

— Гордей Никитич, вы можете сказать точнее?

— Не могу, — сказал Литвин. — Я, товарищ майор, за сорок лет научился отличать три вещи: болезнь, намерение и вот это, ровное, погребное. А ваш дом — четвёртое.

— Какое?

— Полный, — сказал дворник. — Как будто там очень много всего в маленьком месте.