Книга Крайние дома, страница 14 – Александр Фрост

В предбаннике стало тихо.

— Вторая, — сказал Астахов. — Их ставят не только вокруг вас. Их ставят вокруг нас.

Ефим Кузьмич медленно кивнул.

— Мы это знаем сто лет, — сказал он.

— Я узнал в прошлом году.

— Знаю, — сказал слесарь. — Я потому и не удивился, когда вы пришли.

Он положил фуражку на колено.

— Товарищ майор, — сказал он. — Раз уж вы нас предупредили, я вас тоже предупрежу. Вы, я слышал, взяли к себе в дом жильца из восьмого номера.

— Взял.

— Отдали угол вслух?

— Отдал.

— В том же доме, где книга?

Астахов помолчал.

— В том же.

Ефим Кузьмич посмотрел на него внимательно.

— Ваш дед этого не сделал бы, — сказал он.

— Он и написал, что нельзя.

— И вы всё равно.

— И я всё равно, — сказал Астахов. — Ему некуда было идти.

Слесарь долго молчал.

— Я вам не в упрёк, — сказал он наконец. — Я вам про другое. Вы за три года собрали в одном доме: книгу, девятьсот лет записей, сорок с чем-то штук родового железа, две монеты, вашего брата, женщину-погорелицу и теперь ещё жильца.

Он поднял голову.

— Вы в одну точку кладёте всё, — сказал Ефим Кузьмич. — А в одну точку класть нельзя. Мы за четыреста лет это выучили.

— Почему?

— Потому что в одну точку удобно бить, — сказал слесарь.

Кожухарь принял решение сам, и Астахов узнал об этом постфактум.

Он подал рапорт на имя руководителя следственного управления с просьбой об эксгумации тела Кожухаря Валерия Тарасовича, тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года рождения, в связи с проверкой сообщения о преступлении.

Заявителем по сообщению выступил он сам.

— Богдан Тарасович, — сказал Астахов, когда узнал. — Вас отстранят от всего, что связано.

— Уже, — сказал Кожухарь. — И правильно. Родственник.

— Тогда зачем?

— Затем, что я его брат, — сказал следователь. — И затем, что я двадцать четыре года учу молодых: если сомневаешься — назначай экспертизу, потому что не назначить дешевле только сегодня.

Эксгумацию провели одиннадцатого апреля.

Гринько делал её сам, хотя мог отдать любому из троих своих экспертов.

Он работал два дня и на третий вызвал Астахова к себе.

— Садитесь.

Он положил на стол заключение — толстое, на девять листов, с приложениями.

— Ну? — сказал Астахов.

— Ничего, — сказал Гринько.

— Совсем?

— Совсем, — сказал эксперт. — Я честно скажу, я на что-то надеялся. Полтора года — это много, но кое-что бы осталось: механическая травма, перелом подъязычной, следы металла, что угодно.

— И?

— И у меня мужчина шестидесяти одного года с выраженными изменениями сосудов, — сказал Гринько. — Всё как в справке.

Он снял очки.

— И одна строчка, — сказал он.

Астахов поднял голову.

— Биологический возраст, — сказал Гринько. — Я его посчитал по трём независимым методикам, как считал тем четверым.

— И?

— Шестьдесят один, — сказал эксперт. — Ровно паспортный.

Он положил очки на стол.

— Астахов, я тридцать три года в профессии, и я вам сейчас скажу глупость. Я почему-то ждал другого. Я ждал, что там будет пятьдесят.

— Он был не из них.

— Он был обыкновенный слесарь шестидесяти одного года, — сказал Гринько. — С гипертонией. И он умер от того, от чего умирают такие люди.

Он подвинул заключение.

— Только вот что, — сказал он. — Я всё равно положу его копию в коробку. В пятую.

— Зачем, если всё сошлось?