Книга Крайние дома, страница 11 – Александр Фрост

И оно кивнуло.

Он потом не был уверен, что это было именно кивком; он был уверен только в том, что понял ответ.

«ДОМОВЫЙ ЖИЛЕЦ, он же подпечник, он же хозяин угла. Обличье: не показывается; в темноте виден очертанием, ростом с ребёнка или с собаку. Признаки: в доме не заводится плесень; печь тянет ровно; посуда бьётся редко; собака смотрит в угол. Повадка: живёт при доме, а не при людях. Людей терпит и в них не вникает. Берёт малое: молоко, хлебные крошки, тепло. Особо: к дому привязан крепче, чем к жизни. Дом сведут — жилец либо уходит в другой, либо не уходит и кончается на пепелище. Как выбирает — неизвестно. Особо второе: при пожаре тащит наружу. Не по доброте — потому что в его понимании горящий дом надо расчищать. Тащит всё подряд: людей, кошек, чугунки. Кого дотащил — тому повезло. Приговор: БЕЗВРЕДЕН.

Приписка. В нашей семье трижды принимали чужого жильца в дом, и трижды это выходило хорошо. Условие одно: угол должен быть отдан вслух и не отниматься. Приписка вторая. Не давай ему угол в том доме, где хранишь книгу. Не потому, что он тронет, а потому, что он не уйдёт уже никогда, а книга должна иметь возможность переехать. Е. Астахов, 1988».

Астахов дочитал приписку в подвале, при свете настольной лампы, в час ночи.

Он перечитал её трижды.

Потом поднялся наверх, вышел в сени, постоял в темноте и сказал вслух:

— Угол за ларём твой. Отдаю.

Слесаря звали Кожухарь.

Астахов узнал об этом на третий день работы по списку, и сначала решил, что ошибся, а потом позвонил.

— Богдан Тарасович.

— Слушаю.

— Кожухарь Валерий Тарасович, тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года рождения, умер двадцать восьмого октября позапрошлого года.

В трубке было молчание.

— Мой брат, — сказал Кожухарь.

Они встретились через час, в той же столовой на Стеклова, где кормили дёшево и невкусно.

— Валерка был старше на семь лет, — сказал следователь. — Слесарь-инструментальщик, тридцать лет на комбинате. Не пил. Жил один, развёлся в девятом.

— Как он умер?

— Дома, — сказал Кожухарь. — Соседка увидела, что почта копится, вызвала участкового. Он лежал на кухне. Сердце.

— Вскрытия не было.

— Не было, — сказал следователь. — У него была гипертония, он наблюдался. Врач выдал справку.

Он посмотрел в свой чай.

— Я тогда работал по одному делу и приехал на третий день, — сказал он. — И, Михаил Сергеевич, я вам сейчас скажу то, чего никому не говорил.

— Слушаю.

— Я его хоронил и не задал ни одного вопроса, — сказал Кожухарь. — Я двадцать четыре года в следствии. Мне достаточно посмотреть на кухню, чтобы понять, что человек ел в последний раз и в котором часу. А я приехал, посмотрел, обнял племянницу и уехал.

— Это нормально.

— Это ненормально, — сказал следователь. — Это как раз то, о чём я вам говорил в декабре: вокруг человека, за которым долго смотрят, портится воздух. А тут вокруг человека, который умер, не задали ни одного вопроса — и я в том числе.

Он поднял голову.

— Зачем он вам? — спросил он.

Астахов помолчал.

— Богдан Тарасович. Ваш брат когда-нибудь говорил странное?

— Что вы имеете в виду?

— Про людей, — сказал Астахов. — Что у кого-то лицо не то. Что кто-то не тот, кем кажется.

Кожухарь очень медленно поставил чашку.

— Один раз, — сказал он.

— Когда?

— За месяц до смерти, — сказал следователь. — Он мне позвонил вечером, а он никогда не звонил вечером. И спросил, можно ли к нам официально прийти, если ты видел то, чего не бывает.