Книга Крайние дома, страница 13 – Александр Фрост

— Сказал.

— И вы три года ко мне ходите, чтобы посмотреть, сбывается или нет.

— Хожу.

— Так вот, — сказал Ильчук. — Я эти три года живу с этой строчкой. И я вам скажу, как это устроено.

Он положил обе ладони на стол.

— Первый год я думал, что это про меня и что я обречён, — сказал он. — Второй год я думал, что это неправда и что вы ошиблись. А на третий понял.

— Что?

— Что там написано не «он такой», — сказал Ильчук. — Там написано «он может стать таким при условии». Это разное, Михаил Сергеевич. Это очень разное, я это на своей шкуре понял.

Он посмотрел на Астахова.

— Так что вы дочитайте страницу, — сказал он. — И потом три года подумайте. У меня заняло три.

Кожухаря отстранили от всего, что было связано с братом, на следующий день после эксгумации, и он воспринял это спокойно.

Астахов зашёл к нему в апреле, когда пришло заключение.

— Ничего, — сказал он. — Гринько закончил. Всё как в справке.

Кожухарь кивнул.

— Я так и думал, — сказал он.

— Тогда зачем?

— Затем, что теперь это написано, — сказал следователь. — Понимаете, Михаил Сергеевич? Полтора года было ничего: справка врача, похороны, племянница. А теперь есть заключение на девять листов, в котором сказано, что мой брат умер от того, от чего умер.

Он сложил руки на столе.

— Я двадцать четыре года объясняю потерпевшим, зачем нужны экспертизы, — сказал он. — И только сейчас понял сам.

— Зачем?

— Затем, что после экспертизы человек перестаёт быть подозрением и становится фактом, — сказал Кожухарь. — Пусть даже фактом чужой обыкновенной смерти.

Он посмотрел на Астахова.

— И вот вам моё мнение, раз уж мы говорим не по делу, — сказал он. — Ваш столб с зарубками я списал бы на хулиганство. Ваш дворник, который что-то почуял на углу, — на совпадение. А вот то, что мой брат за месяц до смерти спросил меня, можно ли официально прийти в полицию, если увидел то, чего не бывает, — это я не списываю никуда.

— Почему?

— Потому что я знаю Валерку с рождения, — сказал Кожухарь. — Он был человек, который в детстве отказывался играть в войну, потому что «понарошку неинтересно».

Он помолчал.

— Такие люди не выдумывают, — сказал он. — Такие люди приходят и рассказывают. А я его на смех поднял.

В бане на Заводской собрались в конце марта.

В этот раз Астахов пришёл не отчитываться — он пришёл предупредить, и это было впервые.

Их было шестеро: Ефим Кузьмич, Стельмах, Гаврилюк из котельной, женщина из прачечной, чьего имени он так и не узнал, и ещё двое, которые опять не назвались. Симоненко сидела за хозяйку.

— В Слободе сгорели два дома, — сказал Астахов. — Один погибший. Взяли исполнителя и заказчика, идёт следствие.

— Читали, — сказал Стельмах.

— Это не про вас, — сказал Астахов. — Это застройка. Земля.

— Мы поняли, — сказал Ефим Кузьмич. — Вы бы не пришли ради этого.

Астахов положил на стол фотографию столба с тремя насечками.

— Это стояло на двух из трёх домов, которые попали под съезд, — сказал он. — И на третьем, моём. Метки появились в конце октября позапрошлого года.

— И?

— И я три недели считал, что дома жгут из-за меток, — сказал Астахов. — И ошибся. Дома жгли из-за дороги.

Стельмах усмехнулся.

— Ну и хорошо.

— Не хорошо, — сказал Астахов. — Потому что метки-то есть.

Он оглядел их.

— Я хочу, чтобы вы знали две вещи, — сказал он. — Первая: в конце октября позапрошлого года в этом городе умер человек, который видел, как вы, и который за месяц до смерти спрашивал у брата, можно ли официально прийти в полицию, если ты увидел то, чего не бывает. На столбе у его дома такие же насечки.