Книга Чужой суд, страница 4 – Александр Фрост

— И?

— И он не дурак, — сказал Гурьев. — Это первое, что тебе надо знать, и это плохая новость.

Он поставил стакан.

— Он придёт из области с показателями в голове, — сказал Гурьев. — Он будет мерить всё цифрами: раскрываемость, сроки, нагрузка. И, Астахов, по цифрам ты у него будешь первым учеником.

— А потом?

— А потом, — сказал Гурьев, — он начнёт спрашивать «как». Не «кого», а «как». Потому что человек с показателями в голове всегда хочет тиражировать хорошее.

Он усмехнулся.

— Он тебя попросит рассказать на планёрке, как ты работаешь с агентурой, — сказал он. — Вот тебе мой последний прогноз. В течение первых двух месяцев.

Он застегнул пиджак.

— И вот тогда посмотрим, — сказал Гурьев. — Пока, майор. Ты, если что, приезжай. Дача по Волоцкому шоссе, двенадцатый километр, поворот на Сосновку, красный забор.

— Приеду.

— Не приедешь, — сказал Гурьев. — Все так говорят.

Никодимова Петра Никодимовича хоронили одиннадцатого сентября на Северном кладбище, в дальнем секторе, рядом с теми тремя, которых закопали два года назад.

Оформляли как невостребованного: родственники не установлены, дактилоскопические учёты совпадений не дали, паспорт выдан Заозёрским ОВД, архив уничтожен пожаром.

Астахов написал заявление о принятии на себя расходов, как писал уже дважды.

Пришли одиннадцать человек.

Астахов, Пашка, Шмелёв, Радченко, Лида Ковач. Литвин в чистой рубашке, застёгнутой на все пуговицы, с сумкой, в которой лежала бутылка воды и бутерброд в фольге. Симоненко в чёрном платке. Пал Палыч из Заречного парка, приехавший на двух автобусах с еловым лапником, — за два года это стало у него чем-то вроде обязанности.

И трое, которых Астахов не знал: пожилой мужчина в спецовке, женщина лет сорока и сухой темноволосый мужчина, стоявший чуть в стороне и ушедший первым.

Продавцы с рынка не пришли. Администрация рынка прислала венок.

— Одиннадцать, — сказал Пашка по дороге к воротам.

— Что?

— Дед в девяносто шестом писал: «хоронили не своего, но из работающих, народу было четверо». — Пашка засунул руки в карманы. — Тут одиннадцать, брат. И это, я думаю, много.

— Много?

— Много, — сказал Пашка. — Тридцать лет назад пришло бы двое.

Палатка с хозтоварами стояла напротив шестого ряда, через проход, и торговала хуже всех на рынке.

Астахов знал о ней с прошлого августа, когда Никодимыч сказал ему на прогулке вокруг дома на Восьмой Заводской: «Она стоит там лет пять, хозяйка меняется, продавцы меняются, а палатка стоит. И из неё видно весь шестой ряд».

Он тогда проверил и не нашёл ничего.

Аренда была оформлена на ИП Ковальчук О. В., женщину пятидесяти двух лет, которая честно платила налоги, торговала вёдрами и мышеловками и на все вопросы отвечала недоумением.

Теперь он приехал туда снова.

За прилавком стоял мужчина лет тридцати пяти — новый, Астахов его не видел.

— Здравствуйте. Полиция.

— Здравствуйте, — сказал продавец. — Я по Петру Никодимовичу? Я уже давал показания вчера.

— Дадите ещё раз.

Он назвался: Гурин Егор Владиславович, тридцать шесть лет, работает по договору у ИП Ковальчук с марта.

Он отвечал охотно и подробно. Второго сентября был на месте с восьми до восемнадцати, закрылся, ушёл. Ничего не видел. Никодимыча знал в лицо, здоровался.