Книга Чужой суд, страница 17 – Александр Фрост

Он не двинулся с места.

Она стояла у калитки, снег садился ей на плечи и не таял, и Астахов держал в руке полено, потому что не помнил, как о нём забыл.

— Терещенко Ольга Тимофеевна, — сказал он. — Тысяча девятьсот шестидесятого года рождения. Мать — Терещенко Раиса Тимофеевна, в девичестве Астахова, переплётчица, умерла в Волоцке в девяносто восьмом.

Женщина кивнула — спокойно, как кивают на верно решённую задачу.

— Быстрее, чем я думала, — сказала она. — Я вам давала до весны.

— Вы моя троюродная тётка.

— Я ваша двоюродная тётка, — поправила Ольга Тимофеевна. — Ваш дед и моя мать — двоюродные, а не родные, но у нас это никогда не считали по градусам. У нас считали по книге.

— Ваша мать вырезала девять листов.

— Моя мать переплела книгу заново, — сказала она. — Вырезал ваш дед. Она только сшила, потому что он не умел, а звать чужого было нельзя.

Астахов очень медленно положил полено на снег.

— Зачем?

— Он вам не оставил ответа, — сказала Ольга Тимофеевна. — Я знаю. Я потом сорок лет искала и не нашла ни строчки, и я думаю, они договорились не писать.

— А вы знаете?

— Я знаю половину, — сказала она. — Мне было пятнадцать, и мне никто ничего не объяснял, как не объясняли вашей матери.

Она чуть повела плечом, стряхивая снег.

— Я знаю, что там было написано, — сказала она. — И я знаю, что после того, как это вырезали, из четырёх родов за десять лет осталось два.

— Три, — сказал Астахов. — Вы сказали — три.

— Три, — согласилась Ольга Тимофеевна. — Мой не в счёт, потому что мой род вычеркнули.

Она посмотрела на него — и Астахов опять поймал себя на том, что собирает её лицо по частям.

— Я к вам пришла не мстить и не пугать, Михаил Сергеевич, — сказала она. — Я тридцать лет собираю то, что осталось от нашего общего дела: тетради, выписки, чужие книги, ошмётки. Я это делаю, потому что кроме меня не делает никто, и потому что каждый год этого становится меньше.

— Вы рассылаете людям адреса тихих, — сказал Астахов.

— Рассылаю.

— Из-за вас за два года погибли четверо.

— Трое, — сказала она. — Четвёртого убил торговец бытовой химией, и вы это доказали лучше, чем сделала бы я.

— Трое.

— Трое, — сказала Ольга Тимофеевна. — И я вам сейчас не буду объяснять зачем, потому что вы не готовы услышать, а я не готова говорить с человеком, который держит в кармане их медь.

Она чуть наклонила голову.

— Она у вас в правом, — сказала она. — Две штуки. Одна тёплая.

Астахов не пошевелился.

— Вы знали мою сестру, — сказал он.

Ольга Тимофеевна помолчала.

— Я её знала девять дней, — сказала она.

Снег шёл ровно.

— С какого по какое? — спросил Астахов, и голос у него был чужой.

— Со второго по одиннадцатое апреля позапрошлого года, — сказала она.

Она поправила сумку на плече.

— Я приду ещё раз, — сказала Ольга Тимофеевна. — Не скоро. Мне нужно, чтобы вы за это время сделали три вещи: дочитали то, что у вас в подвале; поняли, кто вы городу; и решили насчёт мировой.

— А если я решу в их пользу?

— Тогда я больше не приду, — сказала она. — И вы будете жить долго и спокойно, и через двадцать лет книга будет лежать в подвале, а в городе не останется ни одного тихого, и никто не сможет сказать, что вы что-то сделали не так.

Она отступила от калитки.

— До свидания, Михаил Сергеевич, — сказала она. — Дрова у вас сырые, вы вон то полено выкиньте, оно не загорится.

Она пошла по улице к оврагу — обыкновенным шагом, немолодая женщина в светлом пальто, с сумкой через плечо.

Астахов стоял и смотрел ей вслед.

Снег шёл третьи сутки, лежал нетронутый, и за ней тянулась ровная цепочка следов — глубоких, отчётливых, тридцать восьмого размера.

Он дошёл по ним до угла.

У оврага следы кончались.

Не обрывались, не заметались — кончались, ровно посередине улицы, в двадцати метрах от гаражей, там, где снег лежал таким же нетронутым, как и везде.

Дальше не было ничего.