Книга Третий пар, страница 11 – Александр Фрост

— Говори.

— Кто-то указал нам на тридцать первое августа две тысячи третьего года, — сказал Шмелёв. — Кто-то, кто был в этой бане в понедельник вечером и кто знал то, чего не знали ни мы, ни Ярчук.

Он посмотрел на дверь бани.

— Я этого не видел, — сказал он. — Как всегда.

Он пошёл к машине и на середине двора обернулся.

— Но ты имей в виду, — сказал он. — Я всё-таки очень хорошо считаю. И я тебе сейчас скажу цифру, а ты с ней живи.

— Какую?

— Три раза за два года нам помогали, — сказал Шмелёв. — В феврале прошлого года кто-то в парке не дал тебе там остаться — ты об этом не рассказывал, но ты вернулся живой и мокрый по колено, а на улице был минус. В августе меня в переходе кто-то держал за плечо. А в декабре кто-то положил номерок.

Он открыл дверцу.

— Так вот, Мишань, — сказал он. — Я не спрашиваю, кто они. Я спрашиваю: они нам должны или мы им?

Наблюдение за Гладуном Артёмом Петровичем поставили девятнадцатого декабря, и на этот раз Гурьев дал людей без единого вопроса — потому что у Астахова наконец было то, что кладётся на бумагу.

Мотив по эпизоду две тысячи третьего года. Отец, дававший ложные показания. Машина, проданная через двенадцать дней. Отец, погибший в бане десятью днями ранее.

И заявление, которое Астахов заставил написать Ярчука.

Он приехал к старику двадцать первого, один, и положил перед ним справку об автомобиле.

Ярчук читал долго.

Потом он аккуратно положил лист на стол и посмотрел в стену.

— Сын, — сказал он.

— Сын.

— Я двадцать два года думал, что он покрывает кого-то за деньги, — сказал Ярчук. — Я даже придумал, кого. Я решил: там был кто-то богатый, и ему заплатили.

Он потёр лицо ладонью.

— А там сын, — сказал он. — Ну конечно. Ну а как ещё.

Он посидел молча минуты две.

— Григорий Васильевич, — сказал Астахов. — Вы в ноябре ходили к Гладуну домой.

Ярчук не поднял головы.

— Ходил.

— Что вы ему сказали?

— Я сказал: Пётр Саввич, я знаю, что вы видели, — проговорил старик. — Я сказал: мне шестьдесят семь лет, я ничего вам не сделаю, я только хочу услышать имя. Я сказал: скажите — и я уйду, и вы меня больше никогда не увидите.

— И?

— И он закрыл дверь, — сказал Ярчук.

Он поднял глаза.

— Вот тогда, товарищ майор, — сказал он.

Астахов достал бланк.

— Григорий Васильевич, вам сейчас грозит опасность, — сказал он. — Ваш визит в ноябре Гладун, скорее всего, пересказал сыну. Сыну сорок один год, он здоровый мужик, и у него есть очень простая причина хотеть, чтобы вы замолчали.

— И что?

— И то, что вы напишете заявление, — сказал Астахов. — О том, что в ноябре обращались к Гладуну П. С. с вопросом о происшествии две тысячи третьего года.

Ярчук посмотрел на бланк.

— Я его напишу, — сказал он. — И вы меня после этого посадите.

— Да, — сказал Астахов.

Он сказал это прямо, потому что врать было бы хуже.

— За Петра Саввича, — сказал Ярчук.

— За Петра Саввича.

Старик взял ручку.

— Я вам одну вещь скажу, — сказал он, не начиная писать. — Я в бане не собирался. Я собирался с ним поговорить. Он туда по понедельникам ходил, я это знал, я три года знал про него всё, что можно.

— И?

— И я ему в парилке сказал: скажи имя. — Ярчук смотрел на бланк. — А он мне сказал: пошёл вон, старый, я тебя не знаю.

Он положил ручку.

— Он меня не знал, — сказал он. — Двадцать два года и три года в автобусе — и он меня не знал.