Книга Вызов на себя, страница 8 – Александр Фрост

Он поднял по городу все происшествия за апрель. Он проверил четыре смерти, которые Гринько подписал как естественные, и три из них были естественными, а четвёртая оказалась несчастным случаем на производстве в Ключах. Он ездил в промзону смотреть столбы. Он два вечера сидел в подвале на Тополиной и перечитывал дедовы тетради за девяносто восьмой год, ища, не описан ли где случай, когда они убивали в квартире, чаем, одним ударом в затылок.

Не было такого случая.

Ни одного за сорок лет записей.

«Они не бьют, — писал дед в четвёртой тетради, за девяносто шестой. — Это надо помнить и не путать. Бить — это по-нашему, по-человечески: в драке, со зла, с испугу. У них другое. Они приходят, делают и уходят, и после них остаётся тело, к которому не придерёшься. Если человека ударили и он лежит в крови — значит, его убил человек, и ищи человека».

Астахов прочитал это в пятницу вечером и минут десять сидел, глядя в стену.

Потом закрыл тетрадь и поехал на подстанцию, потому что была пятница, а расхождение по журналам никуда не делось.

Гринько вызвал его сам — позвонил в четверг вечером и сказал одно слово: «Зайдите».

Он сидел у себя, между шкафом и календарём, который наконец сменили, и календарь был за нынешний год, и это почему-то бросалось в глаза.

— Садитесь. — Он подвинул заключение. — Читайте.

Астахов прочитал.

— Один удар, — сказал Гринько. — Затылочная область. Предмет тяжёлый, с ограниченной поверхностью, вероятнее всего цилиндрический, с гранями. Смерть наступила не сразу: от четырёх до двенадцати минут.

— Она была в сознании?

— Часть этого времени — да, — сказал Гринько. — Иначе она не набрала бы номер.

Он снял очки.

— Астахов, я вас вызвал не за этим. Заключение вам передали бы и без меня. Я вас вызвал, чтобы сказать одну вещь, и вы её выслушаете, потому что я старше вас на двадцать два года.

— Слушаю.

— Вы ищете не там, — сказал Гринько.

Астахов молчал.

— Я не знаю, что вы ищете, — продолжал эксперт. — Я не хочу знать, я вам говорил, у меня внуки. Но я тридцать один год смотрю на людей, которых убили, и я вам скажу, как это выглядит с моей стороны.

Он положил ладонь на заключение.

— Один удар сзади, тупым предметом, который человек принёс с собой в кармане и не собирался применять. Никакой подготовки. Никакой аккуратности. После этого он не обыскал квартиру, не забрал её тетрадь, которая лежала на столе и в которой, как я понимаю, всё написано, не унёс телефон, по которому она вызвала помощь. Он даже дверь за собой захлопнул, а не прикрыл.

— Он вымыл ложки, — сказал Астахов.

— Вот именно, — сказал Гринько. — Он вымыл ложки. Знаете, кто моет ложки? Не убийца. Ложки моет человек, который двадцать минут не может сообразить, что ему делать, и хватается за то, что руки умеют.

Он надел очки.

— Это сделал свой, — сказал он. — Растерянный, испуганный, из её же круга. Не организация, Астахов. Не система. Не «те, кто умеет». Обыкновенный сослуживец, у которого что-то было на кону.

Астахов сидел, глядя в заключение.

Он девять дней ходил по дворам и снимал столбы. Он два вечера перечитывал дедовы тетради за девяносто восьмой год. Он потерял пять суток, и, что было хуже, он потерял их с уверенностью человека, который наконец-то знает больше остальных.

— Аркадий Львович, — сказал он. — Спасибо.